Ханан все же не был жрецом в истинном смысле слова, и приближение опасности не пробуждало его от грёз. Сидя в высоком кресле, откинувшись назад, с закрытыми глазами, священник и не помышлял о каких-либо угрозах. Ормус улыбнулся. Улыбка была озорной, лучистой, и если бы только её мог видеть кто-то из тех, кто помнил всесильного жреца в детстве, непременно вспомнил бы Ормуса маленьким. По крайней мере, Херихор, увидев эту улыбку, перенёсся бы на берег моря, в далёкие дни, услышал бы вновь дерзкий голосок ничего не боящегося мальчишки:

— Потому что я всегда купался здесь, когда не было господина, и вода с песком всё равно уже грязные, ничего!

Но никого из далёкого детства рядом с Ормусом не было. Был Иерусалим, Храм и Святое Святых. И первосвященник, рискнувший стать врагом Ормуса.

Оставалось совсем немного мгновений до последнего броска. Всё ещё улыбающийся Ормус совсем негромко хлопнул в ладоши.

Ханан открыл глаза. Раздувая свой капюшон, ища его зрачки, выросла перед первосвященником кобра.

Леденящее дыхание смерти коснулось лица первосвященника. Первобытный ужас затопил душу, и змея почувствовала всей своей гладкой, скользкой кожей сладостные волны страха перед ней, пронизывавшие тело врага. Лишь воля человека, стоявшего в полумраке позади, удерживала змею от броска.

В тишине комнаты, которая должна была бы оставаться тишиной, раздался тихий голос. Ханан был бы готов поклясться, что слышал его. В самых страшных своих снах, снах наяву, когда в подземных лабиринтах под Храмом он чувствовал чей-то неотступный взгляд. Тогда же он слышал этот тихий, неотступный голос внутри себя. Сейчас он раздавался снаружи.

— Ты слишком боишься. Хочешь быть добычей? Если нет, отринь страх. Покажи твари, что ты сильнее и страшнее, что в сердце твоём нет колебаний. Змея не тронет тебя, если я не захочу…

Ханан нашёл в себе силы отвести взгляд от кобры. Ормус не вышел из мрака, предпочитая оставаться для Ханана просто Тенью.

— Ты неплохо подготовился ко встрече со мной. Будь я обычным человеком, я попался бы не на первой или третьей, так на двадцатой ловушке. Но ты ведь знал, что я — другой? Так к чему все твои старания меня поймать?!

— Ты позволил пойматься ученику. Ты обрёк его тело на страшную смерть, хуже того — опустошил душу, не дав ей надежды и не придя спасти. Почему я должен думать, что ты — особенный? Так поступают все, все обычные люди, и ты, знаток множества фокусов, не исключение!

В голосе приободрившегося Ханана были превосходство и торжество. Ормус отвечал ему грустью:

— Я не знаю, зачем пришёл к тебе. Ты не замечал, алабарх, что мы часто делаем то, чего делать не должны? Мы же люди, даже если владеем тайным знанием, превышающим всё известное другим… Скажи, неужели и в твоём возрасте, когда всё ушло, всё в прошлом, страх живёт в сердце?

— В сердце живёт любовь к жизни, — отвечал первосвященник. Страх — дитя этой любви.

Они помолчали.

— Наверное, я пришёл попрощаться. Мы несколько лет подряд много думали друг о друге. Может, стали всё же ближе друг другу, не совсем уж чужие…

Ормус не вышел из тени, но Ханан знал, что жрец улыбается. Он ощущал это, как за несколько мгновений до того змея почувствовала его собственный страх. Жрец был прав — чужими друг другу они не были. Рядом с Ормусом все люди становились другими. Они обретали нечто, что не выразишь словами. Первосвященник понимал, что «нечто» уже изменило его. Он видел улыбки людей в темноте. На никогда прежде не виданных им лицах.

— Извини. Не обращай внимания на эту тварь. Я выцедил яд, и она пока безвредна. Не стоит обижаться на меня, если я скажу правду, священник. Ты сейчас — как эта змея. Ты тоже безвреден, и это я выцедил твой яд.

Ханан позволил себе злорадную усмешку.

— Я пришёл попрощаться, и раздать долги. Когда-то моя страна была под властью слабых фараонов, и стояла на краю гибели. Вы, бывшие рабами, возжаждали свободы. Но одной свободы было мало. Пылая местью, вы ушли, захватив всё, что считали своим, и этого «своего» было много больше, чем стоили вы сами. Золото и серебро уносили вы, не знавшие до того не только богатства, но и самого корня своего в чужой стране. Вас принёс злой ветер с пустыни, и вы размножились, как её песок… Сейчас ваша страна — под пятой чужеземцев, и на краю гибели, как и моя. Вы разобщены, вы воруете друг у друга власть, походя умерщвляете своих пророков и провидцев…

Ханан попытался перебить его, но Ормус сделал отстраняющий жест рукой, который первосвященник разглядел, и невольно подчинился. Ормус продолжал говорить:

— Я заберу у вас самое ценное, по вашему примеру. Я заберу у вас величайшего из ваших пророков. Вы потеряете его навсегда. Со мной уходит Иисус из Назарета.

Ханан рассмеялся было, но смех его резко прервался на середине. Он знал, он уже понял неизвестно откуда возникшим шестым чувством, что не солгал его враг…

Он не увидел, как исчез Ормус. Он это почувствовал. Тень растворилась в полумраке и ушла из его жизни. Ханан мечтал об одном — чтобы уж навсегда, но не верил в это. Исчезла где-то в углу и кобра. Хорошо бы, если навсегда…