Шрифт:
— Мы не можем не сказать о любви тому, кто это сделал — как для себя, великого в боях, и великого в познании, так и для нас, медленно угасающих в этом слишком старом для нас мире. Это было — глотком свежей воды в палящий день в песках пустыни для меня и моих близких…
Жрец помолчал, казалось, все уже сказано, и больше не будет слов, а только благословенная тишина.
— Велико наше преклонение перед победителем, если нашлись среди нас те, кто пришел прочесть древние письмена ради Германика, послушать голос мертвых ради Германика, посчитать каждое зерно в наших закромах, чтобы потом отдать отчет великому Риму в посылаемом нами хлебе. Прими от нас, полководец, знак нашей любви и благодарности. Кубок этот древен, как наш мир, мир оцененного тобой по заслугам Египта. Не страшись его богатства, хоть камни его дороги, а мастерство художника и древность поистине делает кубок бесценным. Не в этом суть. Разве такой человек, как Германик, не есть и сам драгоценный сосуд, дороже всех, когда-либо созданных человеком? Разве понимание и доброе соседство между нашими народами не важнее?
С некоторым трепетом душевным принял Германик из рук жреца кубок, действительно великолепной работы. Рубины «цвета голубиной крови», с фиолетовым оттенком в сердцевине своей, украшали его. Камни жизни и любви пылали на солнце; камни, придающие хозяину своему больше власти, смелости и достоинства. Разве не было все это свойственно Германику и без того? Но подарок есть подарок. Тем более, если он от души…
— Лучше пить из него воду, нежели вино, — отметил жрец вполголоса, обращаясь к Германику. — Говорят, кубок может принести отменное здоровье владельцу, коли пить из него ежедневно воду из природных источников, известных в той местности, где проживаешь. Оттеняя достоинства воды, придавая ей особый вкус, легкой кислоты и солености, кубок способствует хорошему пищеварению, почему-то еще легкому сну, и даже придает силы в ночь любви…
Мог ли ведать Германик, что принимая из рук жреца кубок, он делает шаг навстречу смерти? Ни малейшего сомнения не возникло у полководца, будучи сам человеком храбрым и достойным, он не умел подозревать в других хитрости. Во всяком случае, не считал, что жизнь — то же поле боя, где изворотливость и хитрость могут принести победу. То, что творится на поле боя — одно, а жизнь — другое…
Между тем, если бы полководец мог слышать разговор, состоявшийся в подземелье одного из фиванских храмов накануне! Тот самый жрец, что поднес ему кубок, несмотря на мощь своего тела и смуглую кожу, выглядел бледным растерянным мальчиком, ожидающим заслуженного телесного наказания, назначенного учителем. Он стоял перед другим, старым и сгорбившимся жрецом, голос которого, однако, был тверд, а интонация — непререкаемой.
— А я говорю тебе, что ты сделаешь это! Ты отдашь чужеземцу кубок и научишь его пить воду, слегка кислую, из этого кубка. Таков приказ римского императора, таково его условие. Каждый, кто прибыл к берегам Египта, будь это сенатор, консул или иное лицо, облеченное должностными полномочиями, не имея на то прямого разрешения или приказа императора, объявляется врагом Тиберия и обречен смерти. Есть ли у этого полководца разрешение?
— Мне о таком разрешении ничего неизвестно, — сбивчиво начал жрец, столь хорошо известный Германику. — Но полководец — сам по себе весьма значимая личность, при определенном раскладе вполне могущая достигнуть той власти, что сейчас у Тиберия. Не лучше ли иметь его другом, и даже поспособствовать его приходу к власти. Многого можно было бы достигнуть в таком случае…
— Ничего нельзя было бы достигнуть! Тиберий хитер и изворотлив, и цели его известны, им руководит лишь стремление к власти. Легко управлять таким человеком, и внушать ему, что он управляет тобой. Корыстный расчет делает его управляемым. Что же до твоего полководца… Германик предан Риму всецело, к тому же прямодушен, храбр; да узнай он лишь малую толику из того, что скрывают эти своды, и мы были бы немедленно распяты на стенах наших храмов, несмотря на все услуги, оказанные нами. Не понимать разницы между Тиберием и Германиком — преступная глупость, и я всерьез подумываю о том, чтобы лишить тебя твоих полномочий…
Так кубок оказался в числе вещей, покинувших Египет вместе с прославленным полководцем…
Глава 3. Смерть отца
По возвращении семьи в Сирию закончилось детство Калигулы. Здесь, в пригороде Антиохии [31] , Эпидафне, суждено было проститься тридцатичетырехлетнему Германику с жизнью, а Калигуле с детством.
Началось все с того, что отец вновь отдался делам без остатка. Как оказалось, все его ранние распоряжения, касавшиеся войск и городов, или вовсе отменены, или заменены на противоположные. Сделано это было наместником Сирии, Гнеем Пизоном [32] . Но без ведома ли Тиберия? Агриппина считала, что во всем виновен император. И высказалась как-то об этом громко и вслух, за обеденным столом.
31
Антиохия — из шестнадцати древних городов под названием Антиохия (от имени Антиох) наиболее известна Антиохия-на-Оронте (Антиохия-на-Дафне) или Антиохия Великая. Антиохия была одной из столиц государства Селевкидов. Основана Селевком I Никатором на левом берегу реки Оронт (в настоящее время называется Аси) в 300 г. до н. э., во времена войны диадохов, после битвы при Ипсе. Город делился на четыре квартала, каждый из которых был окружён отдельной стеной, а вместе они были обнесены ещё более высокой и укреплённой стеной. Находясь на перекрёстке караванных путей, Антиохия контролировала торговлю между Востоком и Западом. В годы расцвета в городе жило более 500 тыс. человек. Позже Антиохия на небольшое время вошла в состав Армении, потом (с 64 г. до н. э.) стала резиденцией наместника римской провинции Сирия. Антиохия была третьим по величине городом Римской империи после Рима и Александрии.
32
Гней Кальпурий Пизон (лат. Gnaeus Calpurnius Piso; около 43 г. до н. э. — 20 г. н. э.) — В 14 г. до н. э. Пизон вошел в коллегию арвальских братьев (на место Августа) и августалов. Консул в 7 г. до н. э. (соконсул император Тиберий Клавдий Нерон).
— Коварство выживающего из ума старика безгранично! Друз Младший, его сын, не сумел превзойти тебя талантом полководца, не обрел любви легионов, какой ты удостоился. За это Тиберий невзлюбил собственного сына, как же он при этом должен ненавидеть тебя! Выскочка Плацина, пусть женщина она богатая и знатная, но не ровня внучке Августа. Не посмела бы она противопоставить себя мне, не будь на то согласия Тиберия! Все здешнее общество разделено на два лагеря: сторонников твоих и сторонников Пизона. Твои приказы отменяются! Представить себе подобное невозможно, немыслимо, если только за всем этим не стоит император!
Плацина была женою наместника, Гнея Пизона, и за короткое время успела нанести Агриппине немало обид. Она являла собой олицетворенную дерзость и неуважение; она терзала самолюбие внучки Августа с настойчивостью, впрямь достойной иного применения.
Но и Агриппину, произнесшую эти неосторожные слова, не оправдывали обстоятельства. Они были не одни. Редкий римлянин, если только он не плебей, обедает один; а Германику подобное и вовсе не пристало. Он не обедал один и на сей раз.
Большой стол, с трех сторон окруженный массивными каменными ложами, был украшен яствами. Поросенок, увенчанный колбасами, сырный пирог, холодный, но политый горячим медом, обложенный фасолью, горохом, орехами и персиками. Медвежатина кусками. Мягкий сыр. Улитки, печенка, репа, тунец.