Около двора Онуфрия Омельченко он увидел Эльку. Она шагала навстречу, словно поджидала его.

На минуту у Шефтла пресеклось дыхание, земля рванулась из-под ног, точно его корова подняла на рога. С трудом глотнув воздух, он неуверенно направился к Эльке.

„Не могу без нее, — подумал он. — Тянет — и все тебе тут. Как подсолнух за солнцем, так и я за ней“.

Всю прошлую ночь Шефтл валялся без сна в высокой телеге, что стояла у него в глубине двора, лежал, зарывшись головой в сено, и до одури, до сладостной боли в сердце думал, какое хозяйство они подняли бы вдвоем! Что ему коллективы, провались они со всеми тракторами вместе! То ли дело — он да она, ладная была бы пара…

Он тешился этой мыслью, как крестьянин удачным урожаем. Зарывшись в сухое, душистое сено и жмуря в полудреме глаза, он видел…

Зима. Шефтл, закутавшись в старый полушубок, охапками таскает в сени бурьян. Бурьян сухой, смешанный со свежей пшеничной соломой. Во дворе, над хутором, по всей степи бушует метель, хлещет снегом в замерзшие окна, завывает в трубе. Снег валит и валит; замело все дороги, занесло гуляйпольские могилки и деревенские мазанки. А он, Шефтл, сбросил в сенях полушубок и облепленные снегом валенки и, босой, улегся рядом с Элькой на разостланной возле печи соломе. Он подкидывает в топку бурьян, сухой бурьян вспыхивает ярким пламенем, трещит и брызжет жарким теплом. И теплый розовый отсвет огня падает на Эльку, на ее разметавшееся тело…

От соломы пахнет степью. Элька вздыхает, придвигается к Шефтлу… Из скотного двора слышится мычание коровы и ржание буланых, а под добротной кровлей на чердаке воркуют его голуби. В хате тепло. Элька подсушивает полную сковородку подсолнухов, и они лежат на соломе и щелкают семечки, а за окнами свищет вьюга, заметает снегом канавы и замерзшие стога, заносит дороги, хлещет в незащищенные кровли соседних хибарок.

Но что до этого Шефтлу Кобыльцу! Его двор огорожен со всех сторон, сто хата хорошо обмазана коровяком с глиной, и он сам, его скотина и птица обеспечены кормом на всю зиму. Чего ему еще желать?» Чего еще желать Шефтлу Кобыльцу? Разве только чтоб жена придвинулась поближе…

— Что это тебя не видно? — спросила Элька. — Я хотела… Мне бы надо с тобой потолковать.

Шефтл стоял и смотрел на нее потерянными глазами. Пыльные патлы упали на низкий лоб. в углу рта погасла самокрутка, а он все сосет ее. Элька улыбнулась.

Они прошли заросшим двором па огород. Придерживая рукой платье, Элька опустилась на траву.

— Садись, — сказала она. — Что ж ты стоишь? Он сел. Оба молчали.

Вдруг Элька весело хлопнула его по руке.

— Брось жевать, папироса давно погасла!

Слегка покраснев, Шефтл выплюнул самокрутку и тут же пожалел — можно было еще разок-другой потянуть.

Элька чуть придвинулась к Шефтлу.

— Я вот что хочу тебе сказать… Понимаешь, Шефтл, я вот все думаю о тебе… Всю ночь думала… Ничего ты один не добьешься… Скажи по совести: неужели тебя не тянет к нам, в колхоз?

Не этого он ждал, не это от нее хотел услышать.

— Чтобы мои буланые на Коплдунера работали? Не дождаться ему! Он моих коней пока не выхаживал…

Элька схватила его за руку.

— Да не кричи… Не кричи, никто тебя силой не тащит…

Теплота ее ладони пронзила его до костей.

— Ну что ты от меня хочешь? — проговорил он с горечью. — Сама посуди: неровня он мне, Коплдунер! Не буду я за него работать!

Неожиданно девушка обняла его за шею и шаловливо спросила:

— А кто тебе ровня?

Пристально глядя ей в глаза, он ответил словно во сне:

— Ты…

— Я? — смеялась она. — Я?

— С тобой бы мы… Один я не управлюсь, это верно, земля труда требует, а у меня одна пара рук. Вдвоем бы — вот это да…

От волнения у него пересохло во рту.

— Так две пары рук лучше, говоришь, чем одна? — все улыбалась Элька.

Он обхватил ее за плечи и притянул к себе.

— Ты… Ну, ты сама посуди… Вдвоем знаешь какой двор поставим… Две пары рук… ого!

— А десять? А двадцать? А сто пар рук?

— Двадцать? Сто? Э! Ни к чему это! Не надо мне хозяев над собой, я сам себе хозяин. Для моей земли мне нужны руки, мои и твои.

Шефтл глубоко вздохнул и замолчал. Нежданно-негаданно высказал он ей все, о чем день и ночь думал с тех пор, как увидел ее у ставка, и сейчас у него стало легче на душе.

Элька почувствовала, что он снова придвигается к ней, вот-вот коснется плечом, и сама не знала, хочет она этого или нет. Она и досадовала и жалела его. Уперся, как дитя неразумное, ничего не хочет слушать… И от этой жалости ее еще сильнее тянуло к нему.

— Ну, как хочешь. Завтра мы пригоним трактор, сам посмотришь. Как возьмемся в сто рук — земля дыбом!

— Опять двадцать пять! Ну на что мне твой трактор, скажи? Чем мои буланые нехороши? У кого еще такие кони, как у меня? Только бы меня не трогали…