— Годи, говорю! — гаркнул он и замахнулся вилами. — Не стегай! Не стегай, говорю, не то кишки из тебя выпущу!

Сверху донесся шум. По заросшей зеленой стежке, перекликаясь и обгоняя друг друга, сбегали пионеры.

Вовка Зогот первый подбежал к Хонце.

— Мы из отряда, третье звено, — запыхавшись, еле выговорил он. — Дайте нам вилы, мы будем сгребать! Дайте нам грабли!..

— Лучше вилы, вилы! — кричали ребята.

— Я хочу вилы, не надо граблей…

— Мне тоже вилы, — попросила Иринка Друян, — мне и Зелдке!

Третье звено рассыпалось по полю, сгребая скошенную пшеницу.

— Вот и подмога, — пробормотал Хонця и, как всегда, нельзя было понять, рад он или нет.

Пионеры работали быстро; ладные копенки росли одна за другой.

Быстрее всех ворочала вилами светловолосая девушка, время от времени весело покрикивавшая на ребят.

— Молодцы, — похвалил их Коплдунер. — Ишь как управляются, прямо тебе заправские косцы! А красивая девчонка их вожатая. Вон та, Зелдка. Правда?

Хонця кивнул на молчаливого Омельченко.

— Ему спасибо, вырастил сироту… Однако что ж мы стоим?

— Да… Будь вторая упряжка…

— Может, пока что с косами пройдем? — предложил Омельченко.

— Это правильно! — живо откликнулся Коплдунер. — Мы им покажем, раньше всех справимся. Утрем Кобыльцу нос!

— Вот же я и говорю. Работать так работать. Айда!

Коплдунер и Омельченко ушли на клин Триандалиса, Хонця остался с пионерами копнить хлеб.

Среди ребят он заметил Иоську Пискуна, который волочил за собой грабли с ворохом колосьев.

— Поди-ка сюда, — подозвал его Хонця.

Иоська вздрогнул, бросил грабли и подбежал к Хонце.

— Отец твой где? Опять на базар поскакал? Иоська опустил глаза.

— Он больной. Он велел сказать, что заболел…

— Так. — Хонця смотрел сердито. — А кто за него работать будет?

— Я… Я буду…

— Ты? Гм… А он, значит, как в поле, так и разболелся? Легкой жизни ищет твой батька… Что ж это за болезнь у него такая?

Мальчик молча шмыгал носом и заливался краской. Хонця покачал головой и, слегка усмехнувшись, хлопнул его по плечу.

— Ну, беги, берись за грабли. Валяй, валяй! Ты молодец!

«Сегодня уж она должна прийти, — подумал он об Эльке. — Столько дней… Неужели и вправду достанет трактор?»

Почему-то эта мысль его не очень порадовала. Он никому этого не сказал бы, даже самому себе, но где-то в потаенном уголке души надеялся, что, может, и она трактора не достанет. Пусть пока идет как идет, как-нибудь справимся… А там он сам насядет и уж к пахоте обязательно добудет трактор.

Задумавшись, Хонця незаметно для себя изрядно отстал от пионеров. Жатка уже поднималась по соседнему склону, к Черному хутору. На гребне балки, среди высокой травы, показался человек, Хонця приставил руку к глазам. Человек начал спускаться в балку.

Это был Патлах. Ноги у него заплетались, испитое, мокрое о г. пота лицо было искривлено злобой.

«Сволочь Юдка! — бормотал он про себя. — Возьму и выложу все, как было… Будет знать, как голову морочить, паскуда… Обмана я не признаю… Дал слово — держи,»

Мысль о том, чтобы пойти и рассказать о пожаре все, как было, уже не раз тревожила его пьяную голову.

Он, Патлах, не виноват. Выпил — и все… Он без водки не может, каждому известно, а с пьяного какой спрос? Юдка его напоил, вот… А потом надул, сволочь… Обещал от Оксмана пять мешков муки, а дал только полмешка… Нет, с ним, с Патлахом, это не пройдет. Не на такого напали. Он, Патлах, не признает обмана. Дал слово — держи, хоть в лепешку разбейся…

Час назад жена выгнала его из дома, и он, кипя от злости, решил идти в Ковалевск.

Пропадай все на свете, пусть с него хоть кожу сдерут, но с Юдкой он рассчитается. И с этим старым козлом тоже. Он все расскажет, все, как есть…

Издали он увидел, что внизу, в балке, стоит Хонця. Патлах потоптался с минуту на месте, потом повернул в ту сторону.

«Дай-ка я с ним сперва потолкую. Пусть скажет, что мне будет за это. Он меня напоил, Юдка…»

Но на полпути его осенила новая мысль:

«Пожалуй, лучше сперва зайти к Юдке, — может, прибавит еще полмешка. А промочить глотку наверняка даст…»

Он остановился, вытер потное, бледное лицо и повернул в другую сторону.

— Патлах!

Он оглянулся. Хонця махал ему вилами, подзывал к себе. Патлах озадаченно почесал затылок и опять повернул к Хонце.

— Бог в помощь! — прохрипел он, подходя. — Ты что это надрываешься в такую жару?

Хонця опустил вилы и оперся на держак.

— А ты куда тащишься в такую жару? Тот расслабленно махнул рукой.