Гнедая лежала неподвижно, вытянув худые ноги. На ней кишмя кишели мухи.

— Слава господу богу! — плюнул Юдл. — Избавился наконец!

Он толкнул ее сапогом — кляча не шелохнулась.

— Теперь с этим делом будет похуже. Не дают жить, дышать не дают…

Вчера ему пришлось насыпать Патлаху полмешка ячменя. Оксман думает отделаться пятью мешками? Черта с два! Дураков нет. Патлах тоже знает, где Оксман живет.

Он запер дверь и ушел в хату.

Надо получить в сельсовете бумажку, что кобыла околела. Попросить разве Матуса? Матус ничего, с ним хоть можно разговаривать. После той ночи сам подошел к нему и вроде бы оправдывался: мол, дело с конюшней было Хонциной затеей, а он, Матус, не верил, отговаривал. Умная голова! Вот его бы нам в председатели, при нем можно бы жить… Рискнуть, что ли, и прощупать его насчет чертовой девки? Чего она поперла в район? Не понесла ли чего на хвосте? Могла что-то проведать. Недаром они молчат о пожаре, чтоб ей сгореть…

За обедом Доба подсела к нему:

— Юдл, я тебя прошу, обдери ты эту клячу — и все. Чует мое сердце, что добром это не кончится. Дай бог, чтоб я неправду говорила. И не связывайся ты с Патлахом, я тебя прошу. Ну скажи сам: к чему это тебе?

Юдл злобно хмурился и молчал.

На окраине хутора Настя заворачивала к оксмановскому двору высокую, доверху груженную арбу. Оксман, босой, в распахнутом сюртуке, вышел на улицу — посмотреть, не сыплется ли с арбы пшеница.

С поля, усталый и запыленный, возвращался Хонця. Проходя мимо, он бросил взгляд на арбу и подумал о Насте:

«Мается у него девка. Надо с ней потолковать».

Оксманиха увидела из двора Хонцю и подбежала к забору.

— Янкл, вот он идет, подойди к нему! Поскорее, а то он уходит… Только не мямли…

— Хонця! — не очень уверенно позвал Оксман и, опасливо оглянувшись, подошел ближе. — У меня к тебе дельце…

Хонця посмотрел на него своим единственным глазом и сухо ответил:

— Приходите в правление, там поговорим.

— Одну минуточку! Я тебя… Я вас не задержу…

Он взял Хонцю за рукав и отвел немного в сторону, к забору.

— Мы с вами оба не мальчики, реб Хонця. Скажите сами: разве я когда-нибудь желал вам зла? Наоборот… Так я хотел сказать… Ты мне скажи… — Оксман путался, сбивался, никак не мог приступить к делу. — Если… словом, чтоб ты знал, Хонця: пока я у себя хозяин, так что бы ни понадобилось… Сам понимаешь… Может, тебе сейчас надо? — И он сунул руку за кошельком.

— Катись ты к чертовой матери! — сквозь зубы сказал Хонця и перешел на другую сторону улицы.

Возле тесного, заросшего травой дворика его встретили дочери, две долговязые, худые девочки, которые волочили по обочине канавы дерюгу с кизяком.

Жена молча отвернулась, когда он вошел в их низкую, душную комнатушку.

— Дай поесть, — тихо попросил Хонця, опускаясь на скамью.

Жена не ответила.

— Дай поесть, говорю…

Она притворно отшатнулась, точно он бог весть как напугал ее, и швырнула на стол ячменную лепешку.

— На, жри! Председатель…

Хонця здоровым глазом сбоку посмотрел на жену и вдруг ударил кулаком по столу.

— Не могла похлебку сварить? Что я тебе, собака, что ли?

Жена ядовито поджала губы.

— К ней иди, пусть она тебе готовит… Похлебки ему! — взорвалась она. — А из чего ее готовить? Нет ведь ничего!

— Нету, нету… Сколько живем, никогда у тебя ничего нет, — сердито проворчал Хонця. — А о ней чтоб ты мне больше слова не смела сказать, слышишь?… Испеки хоть картошки, там еще должна быть… Ну и жизнь!

За горячей картошкой он немного успокоился. Вспомнил, как он обрезал Оксмана, вспомнил, как дружно сегодня работали колхозники, и неожиданно замурлыкал под нос какую-то песню.

Дети, услышав, что отец поет, с изумлением уставились на него и дружно прыснули со смеху. В доме стало веселее.

Яков Оксман не мог себе простить, что так опозорился перед Хонцей.

— Смотрите, какой барин стал, целый помещик! Шантрапа голопузая, давно ли он у меня землю пахал! — захлебывался он яростью. — Давно ли мой хлеб ел! В жизни у него своего куска не было. С голоду бы все они пухли, если б не я…

Он ходил взад и вперед по двору, злясь на жену, которая заставила его так унижаться перед Хонцей.

Уже смеркалось. В палисаднике скрипнула калитка, и во двор вошел старый Рахмиэл.

— Добрый вечер!

Подойдя к дому, он медленно вытащил из кармана штанов щербатую люльку, набил в нее махорки и закурил.

— Добрый вечер, добрый вечер! — Оксман шел к нему навстречу и качал головой. — Люди, называется. Готовенькое им подавай! Наживал всю жизнь, а теперь им отдай… Попотели бы с мое… Вот вы, Рахмиэл, вы человек старый, вы честный человек, скажите: кому я делал зло, а?

— Упаси бог, реб Янкл! Кто говорит…