Шрифт:
— Ты, Калмен, когда-нибудь видел кино? — крикнул Додя Бурлак.
— Нет, в первый раз.
— И я…
— Иди сюда, Калмен, я тебе занял место.
— Осторожно! Руку!..
Коплдунер увидел Настю и позвал ее.
— Садись, — он чуть приподнялся, — садись, будет теплее…
Она рассмеялась, толкнула его локтем и, подобрав юбку, села рядом с ним на солому.
Маня, нахмурившись, все еще стояла поодаль. Она уже было собралась уйти, но вдруг пятно света на стене стало ярче и она увидела Валерьяна Синякова. Быстрыми шагами она подошла к нему.
— Вы что, остаетесь? — спросила она.
Синяков, чем-то расстроенный, посмотрел на нее отсутствующим взглядом.
— А Волкинд поехал в степь, — продолжала Маня, — только что.
— В степь? — переспросил он, думая о другом.
— В степь… А вы что? Остаетесь здесь? — тихо спросила она. — Как темно… Вы, может быть, проводите меня, Валерьян?
— Я сейчас занят, — ответил он, — я приду позднее. Будешь меня ждать?
— Не вздумайте приходить! — Она выдернула свою руку из его руки. — Лучше не приходите совсем… — Не оглядываясь, она вышла на темную улицу и направилась домой.
«Уж он получит у меня, — кипело в ней раздражение против Волкинда, — он у меня переночует на улице! Этакое ничтожество!»
Стараясь не думать о Синякове, Маня все же обернулась и посмотрела, не догоняет ли он ее, но ничего, кроме дрожащей полосы белого света, не увидела. Механик уже отрегулировал киноаппарат и готовился пускать картину.
— Ну, кто будет крутить мотор? — спросил он громко.
— Я могу. — Риклис оперся ногой о скамейку, к которой был привинчен мотор, и начал крутить ручку.
Мотор загудел, на стене выросло качающееся поле пшеницы с высокими, тяжелыми колосьями.
В пшеницу врезалась широкая песчаная дорога. По дороге неслась телега. Лошади мчались галопом, будто хотели выскочить из ярко освещенного экрана.
— Ой, на нас скачут! — кричали ребятишки.
— Берегись, берегись, раздавят!
— Вот так лошади!
— Как наша гнедая…
— Тпру, тпру! — заливались дети. — Ну и кони!
— Тише! Дайте посмотреть! — кричал Риклис, продолжая крутить ручку мотора. — Кто это едет?
А Шефтл стоял возле своего плетня и посматривал в ту сторону, откуда доносился шум.
«Может, пойти? — Он решительно зашагал вверх по улице. — Просто так, размять ноги… Вовсе не к ней…»
Когда он был уже неподалеку от колхозного двора, полосы света вдруг исчезли. Он пошел быстрее, — может, там уже все кончилось и он не увидит Зелду.
На колхозном дворе было шумно. Все почем зря ругали Риклиса за то, что он бросил крутить мотор.
— Хватит, — ворчал он, — довольно! Я свою порцию открутил. — И растянулся тут же, на соломе.
— Покрути еще немного! — упрашивали его со всех сторон.
— Остановился на самом интересном месте…
— Вот умники нашлись! Я буду им крутить, а они будут смотреть кино… Нет дураков, крутите сами!
— Кто же наконец будет? — Механик рассердился.
— Пусть крутит Додя Бурлак! — горячился Риклис, точно его обманули. — Ничего, он тоже может. Привел сюда всю родню… Посмотри-ка на него: расселся с семью девками и полудюжиной сыновей, да еще бабку с дедом привел. Спасибо, что его прабабушки здесь нет… Ничего с ним не станется, если он даже до утра покрутит.
— Будет тебе горланить! — Додя Бурлак поднялся. Стена снова осветилась.
Шефтл, пробираясь между кустами, прислонился к акации, которая росла у забора.
Его никто не заметил.
Все смотрели на освещенную стену, по которой двигались тракторы. Они тащили за собой плуги, глубоко врезывающиеся в межи с бурьяном.
Шефтл не глядел на стену. Он кого-то искал глазами. Нет, конечно, не Зелду! Не дождется она! Ему только бы узнать, здесь ли агроном.
А на стене крестьянин с обросшим перекосившимся лицом стоял, широко расставив ноги, посреди межи. На него надвигался трактор, а он не трогался с места.
— Ой! Сейчас его раздавит!
— Ой-ой!
Трактор стал обходить его. Тогда крестьянин вытянулся поперек межи, обхватил ее дрожащими руками.
— Смотрите, это же Шефтл! — крикнул кто-то.
— В самом деле Шефтл! — раздался смех.
— Шефтл, он самый!..
Крестьянин лежал на заросшей меже и глазами, полными страха, смотрел на трактор… Но трактор повернул обратно, и по всей стене, захватив даже кусок крыши, заколыхалось широкое поле с налитыми колосьями. Оно покачивалось и шумело, широкое, необъятное, до самого горизонта. А сбоку, на меже, все еще лежал крестьянин, оборванный, лохматый, вцепившись ногтями в землю.