Лучше напиться. Побыстрее.

–  Тебе виднее, бруда, - вздыхает Алекс, - ты стоял у истоков, тебе всегда рады. В любой момент, помни.

–  Спасибо, чувак, - говорю я, - время все расставит по своим местам.

–  За тебя, Факер, - говорит Алекс, поднимая стопку водки.

–  За тебя, бруда, и твоих парней, - киваю я.

–  За нас!
– Алекс хлопает меня по плечу.

–  За вас, чувак, за тех, кто в обойме, - я выпиваю не закусывая.

Алекс звонил еще, пытался вытащить меня. Развеяться, как он говорил. Я же отнекивался. Уходил от встречи. Слишком больно для меня…слишком больно для него видеть меня таким…другим…совсем другим.

Вода в чайнике закипела. Я бросил на дно большой красной чашки ложку растворимого кофе, две ложки сахара. Налил кипяток, разбавил молоком и пошел в гостиную.

На полу валяются пустые пивные бутылки и коробки из-под еды из китайского ресторанчик, который находился неподалеку, и доставлял свой хавчик на дом.

Я падаю в кресло, беру пульт ТиВи. Тупо щелкаю каналы и пью свой кофе с молоком.

Звонит телефон.

Алекс? Мама? Интересно, когда я в последний раз разговаривал с ней? Когда звонил ей? Когда она звонила мне?

Нехотя, я беру трубку.

–  Да, - говорю я.

–  Факер?
– далекий загробный голос.

–  Да?
– тяжело спрашиваю я.

–  Это я, Стомп, - отвечает голос.

–  А, привет, не узнал тебя, - облегченно говорю я.

Одной загадкой стало меньше.

–  Нам надо встретиться, - говорит Стомп.

–  Извини, никак не могу, - отвечаю я, и уже собираюсь бросить трубку.

–  Факер, это очень серьезно, - хнычет Стомп.

–  У меня нет денег, чтобы одолжить тебе, - говорю я со всей возможной жесткостью, на которую только способен в состояние едва дышащей амебы.

–  Дело не в деньгах, - выдыхает Стомп.

У него отдышка.

–  Да, а в чем же?
– столь необычный ход событий оживляет во мне небольшой интерес.

–  Это касается нас, - говорит Стомп.

–  Нас?
– переспрашиваю я, допивая одним глотком свой кофе с молоком.

–  Меня, тебя…, - говорит Стомп.

–  Неужели?
– я ставлю пустую чашку на пол.

–  Алекса, - договаривает Стомп.

Алекса? Этот урод не имеет ничего общего с ним!

–  Что стряслось?
– говорю я.

Я не слышу, как дрожит мой голос. Я не чувствую, как ладонь, сжимающая телефонную трубку становиться влажной.

–  Это не телефонный разговор, - говорит Стомп… …и он бросает трубку. Черт побери! Какая находчивость! Понятное дело, я набираю его номер. Считаю гудки. Десять, одиннадцать. Чертом урод отключил телефон. Как такому мудаку могло прийти такое в голову?!

Я устало кладу трубку на пол и откидываюсь на спинку кресла. Некоторое время смотрю в потолок. В углу паук свил паутину. Надо бы убрать.

Черт бы тебя побрал, мудила ты чертов! Я поднимаюсь с кресла, натягиваю джинсы Levis, сбрасываю олимпийку и нахожу реглан Burberry. Зашнуровываю высокие ботинки Clarks. На улице - мокрый снег. Подворачиваю джинсы, какая, блядь, проницательность. Надеваю клетчатое пальто Burberry и такую же кепку.

Ботинки - 150 баксов, джинсы - 100, реглан - 500, пальто - 1000, кепка - 80. На мне одето шмотья почти на две штуки зеленых. В нашей стране большинство людей столько за год не зарабатывают. И, тем не менее, они более счастливы, чем такой пафосный урод, как я.

Я кладу в карман, рядом с капой, мобильный телефон. Запираю на замок дверь и покидаю квартиру.

Выхожу на улицу. С неба летят хлопья мокрого снега. Март, блядь! Поднимаю высокий воротник пальто и быстро иду в сторону шоссе, ловлю первую попавшуюся машину. Называю адрес.

–  Нет, мне не по пути, - говорит усатый водитель в опущенное стекло.

–  Десять баксов, - отвечаю я.

–  Садись, - водитель открывает мне дверцу.

Подъезжаем к дому Стомпа. Я расплачиваюсь и быстро поднимаюсь по зассаной гопами лестнице.

Я был у Стомпа всего два раза. Честное слово, возвращаться в такую квартирку не особо хочется. Типичная обитель типичного торчка.

Долго звоню в оббитую потрескавшимся дерматином дверь, пока не слышу его шаркающие шаги.

–  Привет, Факер, - отворяет дверь Стомп, и пропускает меня во внутрь.

Слава богам, что он не протянул мне руку для приветствия. Даже у такого опустившегося существа как я, это вызовет лишь омерзение и сострадание к человеческой природе.

Сколько я не видел Стомпа? Несколько месяцев, это точно.