На полу были выведены мелом таинственные символы; из бронзовых светильников в сырой воздух поднимался струйками дым. Мне показалось, мы находимся глубоко под землей.

Азаз не отрывал от меня равнодушного немигающего взора.

– Мы с королем долго обсуждали, Дамастес а'Симабу, каким должно быть твое наказание.

– Чем я провинился? с огромным трудом выговорил я. – Тем, что верой и правдой служил своему императору?

Разумеется, ни за что на свете я бы не посвятил врага в то, как бесчестно предал меня Тенедос.

– Тем, что по твоей вине погибнут многие тысячи майсирцев, быть может целый миллион, – ответил азаз. – Если тебе угодно, ты понесешь наказание за убийство.

– Если судить по таким законам, любого вашего солдата, любого генерала также можно обвинить в этом «преступлении».

– Возможно, – согласился азаз. – Однако есть одно существенное отличие. Ты в наших руках, поэтому правила устанавливаем мы.

– Довольно пустых препирательств, – раздался у меня за спиной грозный голос, и к столу подошел король Байран. – Достаточно того, что этот мерзавец сделал зло Майсиру. Он должен сполна заплатить за это зло.

– Приношу свои извинения, ваше величество. Конечно, вы правы.

Король остановился передо мной, скрестив руки на груди. Он был одет во все темное; на поясе у него висел кинжал в ножнах.

– Простая смерть была бы для тебя слишком мягким наказанием, – сказал азаз. – Конечно, мы могли бы предать тебя таким мучительным пыткам, что и через тысячу лет о них рассказывали бы испуганным шепотом.

Он говорил глупости. Человека можно истязать лишь до тех пор, пока он не наберется мужества прокусить себе язык – или же он сделает это от полной безысходности, – после чего быстро наступит тихая смерть от потери крови.

– Но это, – вставил король Байран, – не принесло бы нам никакой пользы – разве несколько остудило бы мой гнев.

– Поэтому мы придумаем для тебя... кое-что поинтереснее, – злорадно произнес азаз. – Приготовьте его!

Два человека в рясах с низко опущенными капюшонами, так что я не мог разглядеть их лиц – если это вообще были люди, – разорвали на мне тунику и схватили за руки, не давая пошевелиться. Встав из-за стола, азаз подошел ко мне, держа в руках странное приспособление. Оно было похоже на маленький нож с узким лезвием, но только сделанный из стекла. Внезапно азаз резким движением полоснул меня этим ножом по груди наискосок от плеча к бедру, затем еще раз, написав кровью огромную букву "X".

Потом он опять поднес лезвие к моей груди, не прикасаясь к порезам, и мне показалось, у него в руках горящий факел. Я попытался сдержаться, но не смог. Кончик лезвия заалел, и скоро все оно стало кроваво-красным. Азаз отступил назад, но невыносимый жар продолжал жечь мне грудь.

– Ваше величество – сказал он, поворачиваясь к королю, – для блага нашей державы вам лучше удалиться на некоторое время. На мой взгляд, вам ничто не угрожает, и все же рисковать не стоит. В эту годину суровых испытаний Майсиру без вас не обойтись.

Байран прошел мимо меня. Где-то сзади открылась дверь.

Азаз обошел комнату, поочередно подходя к длинным свечам из разноцветного воска, установленным в настенных канделябрах. Он подносил к фитилю свой странный нож, и свеча загоралась. Когда азаз вернулся к столу, горело пять свечей. Выйдя на середину комнаты, он произнес какую-то непонятную фразу. От свечей клубами повалил дым – белый, синий, зеленый, черный, красный, – но воздух в комнате оставался прозрачным, и я не задыхался.

Азаз снова заговорил, и мир изменился. Все вокруг стало серым или черным, но самые темные предметы превратились в самые светлые. Азаз начал распевать заклинания, но я не мог разобрать слов. Его голос звучал ровно и монотонно.

Азаз прикоснулся странным ножом к каменным плитам пола, и оттуда хлынула кровь – моя кровь. На том месте, где он стоял, вспыхнуло пламя высотой до самого потолка. Азаз вышел из огня совершенно невредимый и отступил вбок. Он произнес одно-единственное слово, и пламя двинулось на меня, превращаясь из желто-красного в иссиня-черное.

Дрожащие огненные языки прикоснулись к кровоточащим ранам, и по всему моему телу снова разлилась страшная боль. Пламя дважды прошло по моей груди, и я едва не потерял сознание.

Теперь слова азаза стали мне понятны:

Отныне ты принадлежишь ему Отныне ты принадлежишь мне Подобно глине Подобно воску Я приказываю Ты подчиняешься.

Последние два предложения повторялись снова и снова, становясь громче, и наконец заполнили весь мой мир, стали моей Вселенной. Затем они затихли, и их отголоски растаяли в тишине. Я был замурован в глыбу стекла, словно муха в куске янтаря. До ближайших предметов было очень далеко, хотя я смотрел своими глазами. Звуки, запахи доходили до меня, но очень слабые.