Миляга протестующе хмыкнул.

– Ты не согласен?

– Это вовсе не обязательно.

– Тогда назови хоть одну вещь, которая остается.

– Я не...

– Нет уж, давай. Назови одну вещь.

– Любовь.

– Ха! Знаешь, мы с тобой поменялись ролями, не так ли? Еще полгода назад я согласился бы с тобой. Не могу этого отрицать. Я просто не мог себе представить, как это я смогу жить и не любить при этом Юдит. Но вот это случилось. Теперь, когда я думаю о том, что я испытывал к ней в прошлом, все это кажется мне нелепым. Теперь настала очередь Оскара сходить по ней с ума. Сначала ты, потом я, потом Оскар. Но ему недолго осталось жить на свете.

– Почему ты так думаешь?

– Он запустил лапы в слишком много разных пирогов. И дело кончится поркой, вот увидишь. Ты ведь, наверное, знаешь о Tabula Rasa?

– Нет...

– И действительно, откуда тебе знать? – сказал Эстабрук в ответ. – Тебя ведь втянули во все это, и я ощущаю себя виноватым, без дураков. Конечно, от моего чувства вины ни тебе, ни мне не будет никакого толку, но я хочу, чтобы ты знал, что я и не подозревал о всей подоплеке тех дел, в которые я вляпался. Иначе, клянусь, я просто оставил бы Юдит в покое.

– Не думаю, чтобы кто-то из нас мог бы оказаться способным на это, – заметил Миляга.

– Оставить ее в покое? Да, пожалуй, ты прав. Наши дорожки уже были протоптаны заранее, не так ли? Имей в виду, я не хочу сказать, что на мне нет никакой ответственности. Я виноват. В свое время я совершил несколько довольно гнусных поступков, одна мысль о которых заставляет меня корчиться от стыда. Но если сравнить меня с Tabula Rasa или с таким сумасшедшим ублюдком, как Сартори, то не так уж я и плох. И когда я смотрю каждое утро в Божью Дыру...

– Так они здесь называют Просвет?

– Ну уж нет. Они куда более почтительны. Это просто моя маленькая кличка. Так вот, когда я смотрю туда, я думаю: в один прекрасный день она поджидает всех нас, кто бы мы ни были – сумасшедшие ублюдки, любовники, пьяницы, – ни для кого она не сделает исключения. Все мы рано или поздно отправимся в ничто. И знаешь, может быть, виной тому мой возраст, но это меня уже совсем не беспокоит. Каждому отмерен свой срок, и когда он закончится, отсрочки не будет.

– Но что-то должно ждать нас там, по другую сторону, Чарли, – сказал Миляга.

Эстабрук покачал головой.

– Все это пустая болтовня, – сказал он. – Я видел немало людей, которые уходили в Просвет, – кто со смиренными молитвами, кто с дерзким вызовом. Делали несколько шагов и исчезали. Словно их никогда и не было.

– Но люди получают здесь исцеление. Ты, например.

– Оскар действительно чуть не убил меня, и в итоге я остался в живых. Но я не уверен, что это как-то связано с моим пребыванием здесь. Подумай об этом. Если бы по другую сторону этой стены и вправду находился бы Господь, и если бы Ему действительно так уж невтерпеж было исцелять болящих и страждущих, то неужели он не мог бы простереть свою длань чуть-чуть подальше и остановить то, что происходило в Изорддеррексе? Почему он не остановил все эти ужасы, которые происходили прямо у Него под носом? Нет, Миляга. Я называю это место Божьей Дырой, но это верно лишь отчасти. В этой дыре вообще нет Бога. Может быть, когда-нибудь он и был здесь...

Он прервался и заполнил паузу еще одним глотком клупо.

– Спасибо тебе за это, – сказал Миляга.

– За что?

– Ты помог мне принять одно важное решение.

– Не стоит благодарности, – сказал Эстабрук. – Трудно привести свои мысли в порядок, когда этот проклятый ветер дует, не переставая. Ты найдешь дорогу к своей красотулечке или мне тебя проводить?

– Я сам найду дорогу, – ответил Миляга.

Миляге довольно скоро пришлось пожалеть о том, что он отклонил предложение Эстабрука. Завернув за несколько углов, он обнаружил, что все коридоры сильно смахивают друг на друга, и что он не только не может найти дорогу к Паю, но и едва ли сумеет вернуться назад в комнату Эстабрука. Один коридор привел его в нечто вроде часовни, где несколько Голодарей стояли на коленях, обратив лица к окну, выходящему на Божью Дыру. В наступившей полной темноте бледное лицо Просвета нисколько не изменилось. Оно было светлее окружающего мрака, но само не излучало никакого света. Его пустота представляла собой еще более тревожное зрелище, чем резня в Беатриксе или кошмары запертых комнат во дворце Автарха. Отвернувшись от окна и от молящихся, Миляга продолжил свои поиски и в конце концов случайно оказался в комнате, которая показалась ему похожей на ту, где он оставил мистифа. Однако на кровати никого не оказалось. Сбитый с толку, он хотел было уже разузнать у одного из пациентов, та ли это комната, но тут взгляд его упал на объедки трапезы Флоккуса – несколько корок хлеба и полдюжины старательно обглоданных костей, брошенных на пол рядом с кроватью. Не осталось никаких сомнений в том, что перед ним – постель Пая. Но где же ее обитатель? Он оглядел людей на соседних койках. Все они были погружены либо в сон, либо в кому, но он был исполнен решимости выяснить всю правду и уже направлялся к ближайшей кровати, когда услышал крики подбегающего Флоккуса.

– Так вот ты где! А я тебя обыскался...

– Пая нет на постели, Флоккус.

– Знаю, знаю. Я отошел, чтобы опорожнить свой мочевой пузырь – минутки на две, не больше, – а когда вернулся, его уже не было. Мистифа, разумеется, а не мочевого пузыря. Я подумал, что это ты унес его куда-нибудь.

– Какого черта? Куда унес?

– Да не сердись ты. Здесь с ним ничего плохого не случится. Поверь мне.

После разговора с Эстабруком Миляга меньше всего был склонен верить в это, но он не собирался терять время на споры с Флоккусом, пока Пай бродит где-то без присмотра.

– Где ты искал его? – спросил он.

– Повсюду.

– Не мог бы ты проявить чуть-чуть побольше точности?

– Я потерялся, – сказал Флоккус, раздражаясь. – Все эти палатки похожи одна на другую.

– А наружу ты выходил?

– Нет, а зачем? – Раздраженное выражение сползло с лица Флоккуса, уступив место глубокому испугу. – Но ты же не думаешь, что он пошел к Просвету?

– Сейчас увидим, – сказал Миляга. – Как меня вел Афанасий? Где-то здесь была дверь...

– Подожди! Подожди! – воскликнул Флоккус, хватая Милягу за пиджак. – Туда нельзя просто так выйти...