– Итак, Маэстро... – сказал он. – Я искал Иуду в нашем стане и пропустил тебя. Весьма неосторожно с моей стороны, не так ли?

Все это было произнесено доброжелательным светским тоном, что сделало и без того туманное заявление вдвойне загадочным для Миляги.

– Что ты хочешь сказать? – спросил он.

– Я хочу сказать, что ты обманом проник в наш лагерь, а теперь собираешься удалиться, не заплатив цену за осквернение святыни.

– О каком обмане идет речь? – сказал Миляга. – Мистиф был болен, и я думал, что здесь он может поправиться. А если я не сумел соблюсти какие-то формальности там у Просвета, то, надеюсь, вы простите меня. У меня не было времени пройти курс теологии.

– Мистиф не был болен. А если и был, то ты сам сделал его больным, чтобы втереться в наши ряды. Даже не пытайся возражать. Я видел, что ты там делал. Что собирается сделать мистиф? Доложить о нас Незримому?

– Ты не мог бы сказать поточнее, в чем конкретно ты меня обвиняешь?

– Я даже задумывался, действительно ли ты пришел из Пятого Доминиона, или это тоже часть заговора?

– Нет никакого заговора.

– Но я слышал слова о том, что революция и теология – две несовместимые вещи, что, разумеется, кажется нам очень странным. Как вообще одно можно отделить от другого? Если ты собираешься изменить хотя бы крошечную деталь в своей жизни, ты должен отдавать себе отчет в том, что рано или поздно последствия этого изменения достигнут божественных ушей, и тогда тебе надо держать ответы наготове.

Миляга выслушал всю эту тираду, думая, не проще ли уйти отсюда и оставить Афанасия бредить в одиночку. Было совершенно очевидно, что ни в одном его слове нет ни капли смысла. Но он чувствовал себя обязанным проявить немного терпения, хотя бы в благодарность за те мудрые слова, которые он произнес над ними во время венчания.

– Так ты думаешь, что я являюсь участником какого-то заговора? – спросил Миляга. – Я правильно понял?

– Я думаю, что ты – убийца, лжец и агент Автарха, – сказал Афанасий.

– И это ты меня называешь лжецом? Интересно, кто внушил этим бедным мудакам, что они могут получить здесь исцеление, я или ты? Ты только посмотри на них! – Он повел рукой вдоль рядов. – Ты называешь это исцелением? Что-то не похоже. И если бы они могли набрать в грудь воздуха...

Он наклонился и сдернул саван с ближайшего трупа. Перед ним оказалось лицо хорошенькой женщины. Глаза ее остекленели. Собственно говоря, они и были из стекла. Само же лицо было вырезано из дерева и раскрашено. Он потянул простыню дальше, слыша грубый, суровый смех Афанасия. На руках женщина держала ребенка. Голову его окружал позолоченный нимб, а его крошечная ручка была поднята в благословляющем жесте.

– Она лежит очень неподвижно, – сказал Афанасий. – Но пусть это тебя не введет в заблуждение. Она не мертва.

Миляга подошел к другому телу и сдернул с него покрывало. Под ним оказалась вторая Мадонна, выдержанная в более барочной манере, чем первая. Глаза ее закатились в блаженном обмороке. Он выпустил покрывало из рук.

– Ну что, ослаб, Маэстро? – сказал Афанасий. – Ты очень хорошо скрываешь свой страх, но меня тебе не обмануть.

Миляга вновь оглядел комнату. На полу лежало по меньшей мере тридцать тел.

– Это что, все Мадонны? – спросил он.

Приняв изумление Миляги за проявление тревоги, Афанасий сказал:

– Теперь я вижу твой страх. Эта земля посвящена Богине.

– Почему?

– Потому что предание учит, что на этом месте тягчайшее преступление было совершено против Ее пола. Здесь неподалеку была изнасилована женщина из Пятого Доминиона, а дух Пресвятой Богородицы почиет всюду, где бы ни случилась такая гнусность. – Он опустился на корточки и почтительно снял покрывало еще с одной статуи. – Она с нами, – сказал он. – В каждой статуе. В каждом камне. В каждом порыве ветра. Она благословляет нас, потому что мы осмелились приблизиться к Доминиону Ее врага.

– Какого врага?

– Тебе что, не разрешается произносить Его имя, не падая при этом на колени? – спросил Афанасий. – Я говорю о Хапексамендиосе, твоем Господе, Незримом. Ты можешь открыто признаться в этом. Почему бы и нет? Ты теперь знаешь мой секрет, а я – твой. Мы прозрачны друг для друга. Однако, прежде чем ты уйдешь, я хотел бы задать тебе один вопрос...

– Какой?

– Как ты узнал, что мы поклоняемся Богине? Флоккус сказал тебе, или Никетомаас?

– Никто мне не говорил. Я этого не знал, да и дела мне до этого нет. – Он двинулся к Афанасию. – Я не боюсь твоих Мадонн.

Он выбрал одну из статуй и сдернул покров, открыв ее всю – от сверкающего венца до опирающихся на облака ступней. Присев на корточки, в той же позе, что и Афанасий, Миляга прикоснулся к сплетенным пальцам статуи.

– По крайней мере, они красивы, – сказал он. – Я сам когда-то был художником.

– Ты силен, Маэстро, в этом тебе не откажешь. Честно говоря, я думал, что наша Госпожа поставит тебя на колени.

– То я должен был падать на колени перед Хапексамендиосом, теперь – перед Девой...