— Стоп!.. — вдруг сказал вслух самому себе Волков. Мысль, которая неожиданно пришла ему в голову, была настолько очевидной, что он даже расстроился, подрулил к поребрику и остановился.

«Это ж кем надо быть, едрена шишка! — он достал сигарету, закурил и бросил пачку на „торпеду“. — Папа, да ты у меня еще тупей, чем Гольдберг… „Схема работала“! Да ты поставь рядом два слова; „Шамиль“ и „работать“. Ну? Нонсенс. Не стыкуется ни хера.

Это же «кабанчик» голимый. И «шпала». Они же его шпалой положили!

Он же с того самого момента, как на платежке расписался и деньги кредитные куда-то там в оффшорную зону ушли, уже, считай, мертвый был. Только ждали они чего-то. То ли момента удобного, то ли еще чего, хер их знает. Поэтому и в офисе тишина мертвая. И я, в общем, кстати пришелся — вот зачем он мне под рюмочку про долги покойничка грузил и про беспредел. Мало ли что, дескать. Вот в этом направлении и маршируйте. Пять лимонов баксов! Что еще надо? Какие поставки? Кому? Зачем? От мертвого осла уши!»

Петр приоткрыл окно, выкинул недокуренную сигарету, завел двигатель и тронулся с места.

— Ладно, — яростным шепотом выдохнул он, вспомнив, как падал на обледеневший асфальт, закрывая собой Ирину и глядя прямо в черный зрачок пистолетного ствола. — Ла-адно. Я вам, блядь, покажу шпалу. Ага… Я вам, блядь, такой устрою принцип домино, кровью умоетесь…

В дверь квартиры на Кронверкском он позвонил нарочито сложной комбинацией звонков и, услышав приближающиеся шаги, громко сказал: «Ира, это я».

Войдя в переднюю, невольно отметил, что ее осунувшееся за последние сутки прозрачно-бледное лицо с пульсирующей на виске бледно-голубой жилкой, на котором, увеличившись вдвое, еще ярче выделялись загустевшие невероятным цветом индиго глаза с залегшими под ними тенями, не только не утратило своей чувственной привлекательности, но даже и наоборот.

— Ты так долго… — едва шевельнула она припухшими губами. — Не обращай на меня внимания, я таблеток наелась.

— Приляг.

— Хорошо, — она пошла в спальню. — Ты сам хозяйничай.

Волков разделся, повесил курку, прошел в гостиную и снял телефонную трубку.

— Алло-о… — пропел заспанный девичий голос.

— Оленька?

— Да-а.

— Это Волков.

— А я вас узнала.

— Я что, разбудил тебя? День на дворе.

— Да ничего, я просто утром только заснула. Тут так получилось, что… — Из трубки донесся сладкий зевок.

— Потягу-ушеньки…

— Ой!.. — засмеялась она. — Извините.

— Да чего уж там. Оля, у меня к тебе дело такое…

— Ну вот, опять. Все-то вы по делу…

— Уж извини. Вот что — мне бы реквизиты фирмы вашей, а?

— Ну-у… я так не помню. Это все в офисе. Там бланки фирменные, на них отпечатано.

— Оленька, очень надо. Срочно. У тебя ключи есть?

— Ну я же еще сплю-у… Позвоните Виктору Аркадьевичу. Или Кадырову.

— Да ведь воскресенье. Не найти никого. А у меня здесь приятель, он из Тюмени и сегодня улетает, я о нем с Гольдбергом договаривался, ему реквизиты нужны срочно, по поводу нефтепродуктов. Это важно, Оля.

— Пусть летит. Мы ему потом факсом пошлем.

— Оля…

— Одева-аться еще…

— А ты не одевайся, — Петр покосился на дверь спальни. — Я за тобой заеду, прямо так заберу. У меня в машине тепло. И обратно домой доставлю.

— А не обманете, дяденька?

— Зуб даю.

— Прямо та-ак?.. Ловлю на слове.

— Отвечаю. Диктуй адрес.

— Записывайте.

Петр приехал по указанному адресу и нажал на кнопку дверного звонка. Ольга обозначилась на пороге одетая в длинное, до самых щиколоток, пальто, застегнутое на все пуговки, вплоть до пушистого воротника.

— Вы говорили, что у вас тепло, — она кокетливо склонила набок стриженую головку и демонстративно выставила из-под полы пальто легкую туфельку на невообразимо высоком каблуке. Затем плотно затянула на талии кушак.

— Тепло, поехали.

— А то сапоги еще застегивать, — пробормотала Ольга, спускаясь по лестнице, и пошатнулась.

— Тихо-тихо, аккуратнее, — подхватил ее под локоток Волков. Дело сильно смахивало на то, что барышня пьяна. в сосиску.

Усевшись в машину, она закинула ногу на ногу, демонстрируя точеную ножку, обтянутую черным чулком, и достала пачку длинных тонких сигарет.