Все (а в особенности Гурский) согласились с тем, что утро вечера мудренее, и, пожелав друг другу спокойной ночи, разошлись спать.

Рано утром, выйдя из спальни в наброшенном поверх ночной рубашки длинном халате, Ирина прошла мимо-спящего на диване Волкова и увидела свет настольной лампы в кабинете отца. Заглянула туда. Возле книжных полок стоял Адашев-Гурский и листал какой-то толстый словарь.

— Что это вы так рано? — сонно удивилась она. — Доброе утро.

— Доброе утро, — обернулся Гурский. — Да у меня с этими часовыми поясами — девять часов туда, девять сюда… Я там день, с ночью путал, а теперь вот здесь. Ира, а вас еще какие-нибудь словари есть?

— А что вы ищете?

— Слово одно привязалось и, знаете, как бывает, сидит как заноза. И главное, кажется, вот-вот, сейчас вспомню, крутится где-то здесь, а никак… — Гурский поставил словарь на место, подошел к письменному столу.

— Посмотрите по полкам, здесь у отца все вперемешку. Поищите.

— А он что, религиозен был? — Александр взял со стола Библию небольшого формата, обратив внимание на торчащие из нее закладки.

— Да нет, я бы не сказала. Но в последние годы он ее часто читал. И подолгу. Больше Ветхий Завет, разумеется. А еще мы с ним на ней гадали. Глупо, конечно, но забавно.

— Это как?

— Ну… он раскрывал наугад, а я загадывала строку. А потом наоборот. А потом мы вместе толковать пытались. Такая вот игра. Ему нравилось. Пойдемте кофе пить?

— Пошли.

На кухне Ирина поставила на огонь большую блестящую кофеварку «эспрессо». Гурский закурил сигарету.

Вошел хмурый спросонья Волков.

— Ириша, мне без сахара.

— Чего это ты? — Александр сделал удивленное лицо. — Никак заснул на посту? Будем наказывать.

— А вам? — спросила Ирина.

— А мне и с сахаром, и с молоком, если можно.

— Всю ночь сидел, — Петр помассировал пальцами виски. — Ничего не выходит.

— Дискету вскрыть? Угу, — кивнул Волков, отхлебывая кофе. Я эти числа и суммировал, и перемножал, и через запятую загонял, и одним числом шестизначным, и так их крутил, и эдак — ничего. Сморгнет, гад, и опять: «Введите пароль». Я уж под утро ненавидеть его стал, думал — грохну.

— Плеваться в него не пробовал?

— Поумничай давай… Не переживай, человек сильнее механизма. Расколем.

— Ну вот и давай. Кофе допьем…

— И бутерброды ешьте, — Ирина придвинула им тарелку. — Курите ни свет ни заря.

— Я не буду, спасибо, — отказался Гурский.

— А я тогда все съем, — Волков взял два бутерброда, сложил их вместе (на манер сэндвича) и стал жевать, уставившись в пространство невидящим взглядом. Адашев сходил в кабинет, вернулся с найденной в трубке запиской и опять сел к столу.

— Ира, а там больше кофе не осталось?

— Есть.

— Вот спасибо, — он размешал сахар и, прихлебывая из керамической кружки, задумался, глядя на измятый клочок бумаги.

— А ведь неправда ваша, Петр Сергеич…

— В смысле? — вернулся откуда-то издалека в окружающую реальность Волков.

— Сдается мне, купились вы на простоту. На лапидарность, тэс-скать…

Волков вскинул глаза на Ирину, та непроизвольно фыркнула и отвернулась.

— Я бы попросил при даме слов дурацких не произносить, — Петр потянулся за сигаретой.

— Ладно, пошли, — встал из-за стола Гурский.

В кабинете он взял с письменного стола Библию и стал ее листать. Петр сел к компьютеру.

— Ира, — не отрываясь от страниц, Александр примостился на краешке стола, — как, вы говорите, вы с отцом гадали?

— Он открывал наугад… я строку называла.

— Не строку вы называли, а порядковый номер строки.

— Ах вот оно что… — догадалась Ирина.

— Сейчас посмотрим. Вот, пожалуйста… Четвертая Книга Моисеева — Числа. Теперь дальше — что у нас там — десять, тридцать три, двадцать два. Что такое десять?

— Только не страница.

— Конечно. Глава. Глава десятая. Дальше — тридцать три? Строка не получается, нет ее на этой странице.

— Стих?

— Стих получается. Вот он, стих тридцать третий. Ну, а двадцать два?

— Слово, — буркнул Волков.

— Ве-ерно… — Гурский взглянул на Петра и перевел взгляд на Ирину. — А вы говорите: кроме как шашкой махать, он ни на что и не годен.

— Заткнись, — беззлобно огрызнулся Волков. — Давай сюда.

— Вы бы, Ира, и сами догадались, если бы вам эта записка безо всякой нервотрепки в руки попала. И если бы вы знали, что она от отца, — сказал Александр, протягивая Волкову раскрытую Библию. — Я уверен. Подумали бы немножко и догадались.