– Красивые какие названия… – всхлипнула Рената. – Старинные… Ох, простите, Алексей! Я совсем соображать перестала. Везите куда ближе. Лишь бы в больницу!

Последнюю фразу, которая пришлась на очередную схватку, она уже не произнесла, а почти прокричала, из последних сил стараясь сдерживаться. Сначала ей было неловко перед Дежневым, но теперь, видимо, дело и правда дошло до жизни и смерти, и неловкость исчезла.

– Значит, едем в Переславль-Залесский, – сказал Алексей. Спокойствие, с которым звучал его голос, было теперь уже не холодноватым, а просто ледяным. – Можете наблюдать за дорогой. Здесь в самом деле красивые места. Будем проезжать Плещеево озеро.

– Плещеево озеро… – щурясь от боли, повторила Рената. – Как в сказке.

– Да, есть такая сказка. Про град Китеж, кажется. Правда, сколько я ни бывал в различных точках нашей родины, почти везде находилось какое-нибудь озерцо, которое местные жители с уверенностью считали прообразом града Китежа.

– Аборигены? – сквозь слезы улыбнулась Рената.

– Именно.

Лежа на заднем сиденье, она видела только его руки на руле да коротко остриженный, чуть серебрящийся сединой затылок.

«Москва» находилась километрах в пяти от шоссе – со стороны соснового холма вела туда лесная дорога, незаасфальтированная, но плотная и ровная. Сейчас, утром буднего дня, она была пустынна.

– Открыть окно? – спросил Дежнев. – Подышите воздухом. Может, легче вам будет.

– Мне ничего… – щурясь от боли, пробормотала Рената. И тут же, чтобы не закричать, воскликнула: – Да-да, откройте, пожалуйста!

Стекло опустилось, в лицо хлынул лесной воздух, и ей в самом деле стало легче.

– Это, конечно, непростительная глупость с моей стороны, – сказала она, – что я до таких пор у вас досидела. Но мне так хорошо было! У вас здесь вся жизнь состоит из таких чудесных подробностей… Знаете, ведь у меня никогда ничего такого не было. У меня было – работа, дом, работа. Нет, я не жалуюсь, я жила так, как считала нужным, и никто меня не заставлял жить так, а не иначе. Но вот это все… Самовар этот на веранде… Коржики с маком…

Рената говорила лихорадочно, слишком быстро, речь ее путалась. Но ей почему-то казалось очень важным сказать ему все это.

– Это вы еще летом здесь не жили, – не оборачиваясь, сказал Дежнев. – На Ивана Купалу мы всегда костры жгли и в озере купались. В поход по реке ходили, к часовне. В лесу часовня есть над родником – как у Нестерова на картине, честное слово.

– И шарады загадывали?

– Да.

– А я ведь не очень-то и представляю, что это такое.

– Увидите. Иногда придумаешь что-нибудь довольно трудное, а потом не знаешь, как это показать. Например – мороз крепчал. Попробуйте изобразите!

Терпеть боль, слыша его голос, было, кажется, как-то полегче.

И тут Рената поняла, что терпеть больше не имеет смысла. Она знала о родах все, что можно было знать, она и сама когда-то рожала, но теперь она поняла, что с ней происходит, не с помощью знаний или опыта. Она просто почувствовала это каким-то звериным чутьем, и это же чутье подсказало ей, что спешить уже никуда не нужно.

Но когда в ней заговорило это звериное чутье, включился одновременно с ним и ее трезвый разум, который до сих пор был подавлен болью и страхом, и голова ее заработала четко и ясно.

– Алексей, – сказала Рената, – остановите, пожалуйста. Мы не успеем. Я не ожидала, что схватки будут такими недолгими. Надо позвонить, чтобы «Скорая» ехала сюда. И надо что-нибудь здесь подстелить.

Машина съехала к обочине и остановилась. Алексей вышел из нее и распахнул все дверцы. Лес шелестел и щебетал, журчала вдали какая-то вода – ручей, может. От сильных весенних запахов у Ренаты кружилась голова. Хотя, наверное, не от запахов она кружилась.

– Я уже позвонил, – сказал Дежнев. – На всякий случай. Так что «Скорая», я думаю, едет нам навстречу. Вот плед. Пойдет?

– Да. И аптечку дайте мне, пожалуйста. А сами отойдите подальше.

Дежнев достал из-под сиденья аптечку и, обойдя машину, остановился у Ренатиных ног.

– Вы можете немного приподняться? – спросил он. – Я плед подстелю. Или, может, на траву вас положить?

– Не надо на траву. Земля еще холодная, – выговорила она, задыхаясь. – Отойдите же скорее!

– Отходить я не буду. – В его голосе уже не просто звенели льдинки – в нем громыхали куски льда. – Вы будете мне говорить, что надо делать. Последовательно.