Он не стеснялся катать Иринкину коляску по скрипящим гравием аллеям Чистопрудного бульвара, и потом, когда сестра стала постарше, не стеснялся брать ее с собой в кино. Они всем двором ходили на фильмы про индейцев в «Форум» на Садовом кольце, это было довольно далеко, надо было следить, чтобы Иришка не зазевалась и не попала под машину, но забота о ней его не угнетала. И когда Сенька Варфоломеев, закадычный дружок с пятого этажа, попытался однажды съязвить на этот счет, Алеша так врезал ему, что тот больше не повторял подобных попыток.

В общем, он любил сестру, а она так и просто его боготворила. Даже папа, доктор физико-математических наук, пожилой и величественно седой, не обладал в ее глазах таким авторитетом, как брат.

И почему это вдруг стало так? Не было, не было никакой этой маленькой девчонки, и Алеша прекрасно без нее обходился, а потом она появилась и вдруг стала самым необходимым ему человеком. Необъяснимо!

Зимой он водил ее в Александровский сад кататься с ледяной горки, которая спускалась от Кремлевской стены, и радовался от того, что она радуется этому простому развлечению. А летом, когда детей вывозили на дачу в академический поселок «Москва», возможностей обрадовать сестру становилось еще больше. Одни костры на Ивана Купалу чего стоили! В отличие от Алексея, который даже в раннем детстве не верил ни в какие сказки, Иришка с замиранием сердца предвкушала каждый год, что непременно найдет цветок папоротника, который зацветает в волшебную ночь. И ужасно боялась ведьм и леших, которые, по ее мнению, бродили этой ночью по лесу целыми толпами.

Конечно, чем старше они оба становились, тем меньше времени проводили вместе. Иришка пошла в школу, у нее появились подруги, свои девчачьи интересы, которые брату были непонятны. А он поступил в Физтех, учеба требовала серьезных усилий и времени, у него появились девушки, которым тоже надо было уделять время… Но такое отдаление казалось им обоим естественным; по сути, они его даже и не заметили.

Дело было в том, что у Дежневых была дружная семья, в которой у каждого были свои интересы, и дети привыкли, что это не мешает ни любви, ни дружбе. Родители были уже немолоды, много работали у себя в Академии наук, и их не тянуло, например, кататься с детьми на лыжах. Ну и что? Все равно они были самыми лучшими родителями в мире. И созданный ими домашний уклад – неторопливый, со множеством традиций вроде вечерних чаепитий на прогретой солнцем дачной веранде – был самым лучшим тоже.

И когда Ирина впервые влюбилась, Алексей не увидел в этом никакого повода для беспокойства. Может, отчасти потому, что произошло это не слишком рано – сестра уже окончила школу. То есть и в школе она, наверное, в кого-то влюблялась, но брату об этом не рассказывала. Не потому что не доверяла, а потому что эти влюбленности не длились долго и не успевали глубоко ее задеть.

И вот – влюбилась всерьез.

– Ты не представляешь, какой он! – рассказывала Ирина, когда брат заехал как-то в выходной в «Москву», где она жила с конца июня, после выпускного вечера готовясь к вступительным экзаменам на филфак.

– Чем же он такой уж особенный? – усмехнулся Алексей. – С четырьмя ушами?

Он не терпел всяческих романтических бредней и не церемонился в этом смысле даже с сестрой; наверное, не зря его считали циничным.

– Нет, Алеша, – нисколько не обидевшись, возразила Ирина. – Внешне он, может быть, ничем не отличается от других людей.

– Да уж это наверняка, – успел вставить Алексей.

– Но внутренне… – Ирина не расслышала этого резонного замечания. – Внутренне он невероятно содержателен.

– И в чем состоит его содержание? Стихи пишет? Или музыку?

Ирина любила и стихи, и музыку, поэтому естественно было предположить, что ее избранник связан с этой сферой деятельности. Что ж, Алексей не имел бы ничего против такого его занятия.

Общаясь с разными людьми, к тридцати годам он успел сделать вывод, что никакое занятие само по себе не определяет человека. Дело не в занятии, а в чем-то другом, и это другое не имеет названия, но улавливается сразу. Он, во всяком случае, сразу это улавливал.

– Он что, поэт? – повторил Алексей.

– Нет. – Улыбка у Ирины была – как ветерок в вершинах деревьев. – Он почтальон.

– Кто-о?! – изумился Алексей. – Почему вдруг почтальон?

– А что в этом странного? – Ирина снова улыбнулась. – Бывают ведь на свете почтальоны. Почему бы ему им не быть?

– На свете много кто бывает, – пробормотал Алексей. Профессия Ирининого возлюбленного его ошеломила. – Не во всех влюбляются. Сколько ему лет?

– Твой ровесник.

– Н-да… – хмыкнул Алексей. – Он что, приезжий?

С Ирины сталось бы влюбиться и в дворника, явившегося в Москву на заработки из Узбекистана! Правда, раньше он не замечал за сестрой тяги к экзотике, но, выходит, просто не все о ней знал. Тридцатилетний почтальон – это была неожиданность.

– Нет, он неподалеку от нас живет, на Сретенке, – сказала Ирина. – И родился на Сретенке. И работает на нашей почте. Он папе бандероль приносил, и мы разговорились. Ты, кажется, недоволен, Алеша? – заметила она.

– А чем я должен быть доволен? – пожал плечами Алексей. – Был бы он приезжий, еще понятно: надо хоть как-то зацепиться за Москву, особо выбирать не приходится. Но мужчина, который родился на Сретенке и в тридцать лет почтальон… Может, у него со здоровьем проблемы? – спросил он почти с надеждой.