— Шевелись! — мощная оплеуха, от которой едва не раскололся шлем, вернула пилота на землю. Дрожа всем телом, каас выполнил приказ.

Бомбардировщики отвернули, два звена истребителей остались плести петли и кружева вокруг захваченного трофея в ожидании штурмового бота и призовой команды.

— Руки! — приказал Богдан, снимая с пояса специальные наручники с функцией парализации. Пилот с видимым облегчением протянул вперёд руки. Заковывают, значить убивать не будут.

Призовая команда высадилась на артиллерийский монитор через четыре минуты. За этот короткий промежуток эскадра каас лишилась одного фрегата, разнесённого на атомы, и двигательного модуля монитора. Крейсер и второй фрегат тоже дышали на ладан. Авианосец пострадал меньше, но и его участь не лучилась лучами добра. Туша в два с половиной километра длиной покрылась многочисленными язвами накрытий и теперь заваливалась на левый бок, фонтанируя во все стороны газовыми выхлопами. Не было никакого длительного противостояния и трагической кульминации сражения, эскадру элементарно задавили силой. Съевший не одну собаку на линейных сражениях, опытный ирийский адмирал не подставил ни одного своего корабля под гарантированное поражение, навязав противнику бой на предельных дистанциях, где у него было подавляющее преимущество. Пилот в ложементе вёл себя спокойно, меланхолично разглядывая потолок, а Богдан с каждой минутой слабел, едва удерживаясь на ногах. Адреналин схлынул, накатила слабость. Держа дверь и им же пробитую дыру на прицеле, он чуть не всадил бластерный болт в штурмовой «Хорс», показавшийся в оплавленном проёме. Прибыли, наконец. Встроенные в скафандры компьтеры и БИУСы обменялись пакетами данных, но майор Тихомиров, ввалившийся в рубку во главе целого отделения бравых парней, настроился на волну Северова и представился по всем правилам, на что Богдан отрешённо кивнул, лениво взмахивая рукой:

— Тоннельщик Северов, вон, гляди дырок сколько наделал и во мне наделали, черти окаянные.

Прочитав данные биометрии тоннельщика, поступившие по каналу обмена информацией, Тихомиров сначала тихо присвистнул, потом ошалело вчитался в показания счётчика Гейгера и рявкнул подчинённым:

— Смирнов, Елисеев, хватайте майора за руки-ноги и мухой тащите на бот, а потом быстро-быстро чешите до хаты. Там сдадите его в госпиталь. Исполнять!

— Есть!

Две расплывающиеся массивные фигуры мутными тенями накатили на Богдана и подхватили его под руки. Дорогу до штурмового бота он помнил урывками, как и полёт, а прикрытый силовой плёнкой ангар авианосца «Адмирал Нахимов» и госпиталь в голове уже не отложились.

Его Солнце — Регинушка, не пострадала, а остальное не существенно. Люди на станции выжили. Теперь можно расслабиться и поспать.

— Ой, она шекочется!

Восторженно взвизгнув, русоволосая девчушка лет семнадцати на вид сдула с носа бархатную кружавницу — ирийскую родню земных бабочек, и смешно подпрыгивая, погналась за порхающим у самого лица насекомым.

— А-а-а! — донёсся от озера радостный возглас. Девушка с разгона плюхнулась в прогретую солнцем воду.

— Пусть, — прислушиваясь к бултыхающейся на мели непоседе, сказал Богдан и потёрся щекой о бархатное бедро жены. — Никогда не думал, что наша стервочка может быть такой непосредственной егозой.

— Пусть, — согласилась Регина, проведя ладонью по абсолютно лысой, как коленка, голове мужа, — она заново открывает мир. Знаешь, я ей даже завидую черной завистью. Мы давно разучились радоваться мелочам, мир потерял краски.

— Подожди, — Богдан нежно прикоснулся губами к начавшему округляться животику, — вот появятся наши карапузики на свет, посмотрю я, что ты тогда запоёшь. Красок они тебе напомажут от души.

— С чего бы, вдруг они будут примерными лапочками и не станут пить из родителей кровь и соки.

— О-о, солнце моё, поверь моей интуиции и отягощённой наследственности, это будет чёрт в штанах и ведьма в юбке.

— Хватит, не сгущай краски раньше времени, Нострадамус.

— Да-да, настрадаюсь я с вами.

— Чего ты? — выгнула бровь Регина. — Я не поняла.

— Люблю я вас, говорю. И страдаю, что ещё пять месяцев ждать. А точно девочка и мальчик будут?

— Точно, Фома неверущий, — обмакнув в сметану ягоду лесной духовицы и скормив её супругу, ответила Регина.

— Обалдеть!

— Осторожно, тарелки не опрокинь.

— Ой! — тарелку с ягодой и миску со сметаной Богдан не опрокинул, но в последнюю со слепу влетел пятерней. Ухмыльнувшись во все тридцать два, он принялся смачно облизывать измазанные лакомством пальцы.

— А-а! — переполненные восторга крики и визги неслись со стороны озера. — А ну стойте!

— Я тебе ноги не отдавил? — очищенные кошачьм способом руки сомкнулись на пояснице жены. — Ты такая тёплая. Мягонькая…

— Вся твоя, — ткнувшись затылком в ствол синежильного дуба и лопатками ощущая все извилины и шероховатости тёплой коры дерева, улыбнулась Регина.

— Она там не утонет? — встрепенулся муж, прислушиваясь к всплескам.

— Успокойся, папашка, там курице по щиколотку. Машка на мели водных журчальников гоняет.

— Я спокоен, и тебе бы не мешало, мать моих детей, жена моя. Кончай реветь.

— Не реву я, — отмахнулась Регина, смахивая предательскую слезу, — чего привязался?

— Ага, я может быть и не вижу, зато нюхаю и слышу хорошо. Кого ты пытаешься обмануть. Полковник, быстро подобрали сопли, это приказ!

— Нос не дорос мне приказывать.

— Цыц, женщина, да убоись гнева мужа своего. Завтра у меня будут новые глаза — чистые и шелковистые. Сергей Семёнович надысь вырастил в пробирке. На выбор говорит, хоть карие, хоть голубые, хоть серо-буро-малиновые. Натурпродукт, никакой кибернетической гадости и синтетики. Бает, что зрение станет, как у орла и ночью буду видеть не хуже кошки. Брешет, наверное. С понедельника отменяют генорегенерационный курс и нанокоррекцию с арадиотином. Печень вырастили, прижилась лучше, чем родная. Да кому я рассказываю, ты лучше меня всё знаешь. А волосы, — после небольшой паузы невпопад сказал Богдан, — волосы отрастут. А не отрастут, так на расчёсках сэкономлю.