— Я провел обыск, изъял письма. А вдруг там что-то интересное.

Ишь ты, какой молодец! И инициативу проявил. Не только затребованного задержанного доставил, но и обыск провел. Надо будет поощрить. Похвалить хотя бы.

Я перебирал пачку писем и вдруг наткнулся на конверт из знакомой бумаги. Картина сложилась мгновенно, в секунду. Сразу стало понятно все. Все, кроме одного: где взять доказательства? И, желательно, неопровержимые. Продолжая держать письмо в руках, я спросил Мазаева:

— Вы что, с госпожой Громовой переписываетесь?

— Так она мне приглашение-то прислала на этот злополучный вечер.

Я достал листок из конверта, сверил с тем, что забрал в доме Кулешовых. Нет, не ошибся. Бумага та же самая. Очень приметная бумага.

В одну картину сложилось все. Так уже бывало не раз: один факт порождал лавину понимания, объясняя то, что было ранее непонятно. И язвительность, с которой Громова отзывалась о покойной уже Кулешовой на террасе у Мироновых, и то, что обе погибшие девушки были связаны с Петром Ивановичем… Да, все понятно и прозрачно. И я абсолютно уверен, что прав. Вот только как это доказать? Пока никак. А стало быть, придержим при себе свое мнение. И будем планомерно рыть. Что-нибудь нароется обязательно, как опыт подсказывает.

Евграшин отпустил Мазаева, чрезвычайно довольного таким поворотом. А я остался с недоумевающим Коробейниковым. Вот ему я, пожалуй, объясню все свои догадки, но чуть позже. Сейчас стоило поторопиться, пока возможные доказательства не исчезли. Я показал Коробейникову два одинаковых листочка, из письма Мазаеву и из комнаты Кулешовой:

— Отправляйтесь в дом к Мироновым. Мне нужны письма, которые Петр Миронов получал в последние дни.

— Письма? Я понял.

И Коробейников вылетел за дверь. Гляди ты, и в самом деле понял, похоже. Однозначно, не ошибся я с помощником.

А я остался размышлять, как доказать, если нет доказательств.

Обратно Коробейников вернулся довольно быстро. С письмами. А также с Анной Мироновой и с Семеновым, которого он задержал, когда тот на нее вроде как напал. Это было неожиданно, непонятно и шло вразрез с моими подозрениями. Но это было. И с этим нужно было работать:

— Вы признаетесь в убийствах? — приступил я к допросу.

Семенов сидел на стуле сжавшись, дышал от волнения тяжело:

— Какое убийство! Я всего лишь писал стихи о любви!

— Верно. Сначала о любви, а потом о смерти.

— Послушайте, я не виноват, что мои возлюбленные умерли, — возбужденно говорил Семенов. — Это совпадение! Нет, вы ничего не докажете!

Ох, не люблю я это слово! Я в совпадения не верю! И Семенов мне не нравился, очень:

— Так мы не докажем, или вы невиновны?

— Не ловите меня на слове!!!

Руки дрожат, вспотел весь, шею тянет нервически. Он мне противен. Даже хамство Мазаева было как-то приятнее:

— Можете идти.

Три человека устремили на меня изумленные взгляды.

— Что?

Это Семенов. С изумлением, недоверием, облегчением.

— Вы свободны.

— Что?!

Это Анна Викторовна. Тут, разумеется, облегчения никакого. Зато возмущения в голосе столько, что того и гляди выплеснется. И выплеснется ведь. Ладно, я не мальчик, сумею успокоить барышню.

Поймал себя на том, что жду изумленного «Что?» от Коробейникова. Для симметрии, видимо. Спасибо Вам, Антон Андреевич, что промолчали. Иначе вовсе водевиль получился бы.

Впрочем, водевиль не водевиль, но спектакль сейчас будет тот еще. Анна Викторовна возмущена до предела, даже дар речи потеряла. И этим единственным объяснялось ее молчание. Но долго оно не продлится. Сейчас она все мне выскажет, только слова найдет, достойные такого повода. Обязательно найдет! Трость же нашла! И мне нужно успеть погасить ее возмущение раньше, чем последует взрыв. Поэтому я старался говорить спокойно и уравновешенно, взывая к логике. К логике она способна, я сам вчера видел.

— Я не могу задержать человека за стихи.

Не сработало. Возмущение бьет через край и того гляди выплеснется слезами:

— Да?! А за что же вы дядю тогда задержали?!

Недооценил я ее. Голос дрожит, но не от слез, а от злости скорее. И в руках себя держит крепко, даже на крик не сорвалась. Молодец. Значит, можно попытаться достучаться все же до разума:

— Смотрите, что получается: пять лет назад гибнет Саушкина. И ваш дядя уезжает из города. Через пять лет он возвращается в город, и гибнет госпожа Кулешова. С обеими из них у него была связь. Я не утверждаю, что он виновен. Но уж слишком много совпадений.