— Третьего дня, — от привычной дурашливости в тоне Саида не осталось и следа. Понял.

— И если ты думаешь, что мы не вспомнили о тебе, то ты глубоко ошибаешься, — добавил Али. Да. Ну и кто из них троих старший?

Не важно. Как минимум он — больше, намного больше каждого из братьев. Оба свободно устроились у него на коленях. Первым на него набросился, разумеется, Саид, яркий, как летний рассвет. Вторым к нему потянулся Али, ласковый, как первое вешнее тепло. А потом двойняшки уютно уткнулись носами ему в шею, и старший брат вернулся. Но не заботливым опекуном, а надежной крепостью, в которой всегда можно спрятаться от ненастья.

Изумрудное марево поплыло перед глазами. Как некстати! Или наоборот? С первых мгновений разлуки, едва только родной лагерь исчез за поворотом серпантина, Милош запретил себе тосковать по дому. Вспоминать вспоминал, но отрешенно, будто читал книгу об интересных, но совершенно чужих ему людях. Он сам не знал, почему принял такое решение, однако догадывался, что иначе не доберется не то что до порта Иггдриса — до границы с Ромалией.

Милош поднялся на ноги и побрел между бамбуками, ходьбой прогоняя тупую ноющую боль внутри. Когда он договаривался с Джоном о том, чтобы его взяли в экспедицию, он уже знал, как невыносима разлука, которая может оказаться вечной. Он терял Рашида. Но тогда ему было двенадцать лет, и, пожалуй, уход своего дедушки он до сих пор воспринимал как нечто нереальное. Он считал себя фёном, бойцом-подпольщиком, призраком, обязанным быть сильным и стойким, он искренне верил, что ему хватит отваги пережить расставание с семьей и друзьями.

Гибель отца перевернула все. Слово «никогда» стало ощутимым, материальным, легким, как тело Раджи, которое он положил на костер, и тяжелым, как следующая ночь без него. Разлука отныне была не смутным воспоминанием детства, она беззастенчиво дохнула на него холодом и тленом и явила ему свой страшный кровавый оскал.

Однако мама была права. «Не вздумай остаться». Если у мамы и двойняшек нашлось мужество, чтобы отпустить его, то ему и вовсе не пристало вешать нос и сдаваться. Он заново превратился в старшего брата, но теперь не того, который всегда рядом, а того, кто подает пример.

Трактир в квартале от торговой площади поражал неопрятностью, разнузданностью и в то же время какой-то залихватской радостью. Музыканты остервенело терзали скрипки, девушки в пестрых широких юбках чуть ниже колен отплясывали между столами, ловко уворачиваясь от одних жадных рук и ластясь к другим. Шустрые подавальщики сновали туда-сюда с подносами, на которых красовались миски, полные осьминогов, мидий и прочей морской мелочи, и высились причудливые стаканы с разноцветными напитками.

— Ты гляди, и правда трезвенник, — усмехнулся Джон и отпил из своего бокала молочно-белую жидкость с явным хмельным запахом. — Не желаешь ли попробовать? Это коктейль, смесь из рома и всякой сладкой бурды. Однажды доберется и до наших краев, но пока... М? Глоточек, я тебе как врач гарантирую удовольствие и ни капли вреда для здоровья.

— Благодарю, — отрицательно покачал головой Милош. С О’Рейли было хорошо. Он порой повторял вопросы, выкладывал свои наблюдения, но не настаивал на том, чтобы ему отвечали. Нет — так нет.

— Как скажешь, юноша, — врач посмаковал странный напиток и с любопытством склонил на бок свою крупную голову. Таким он напоминал фёну сову. — Ну, и как тебе местная флора и фауна?

— Флора изумительная. Я побывал в бамбуковой роще, дошел до цепочки озер и увидел... Знаете, очень похожи на водяные лилии, но гораздо больше, розовые, пышные.

— Знаю. Лотосы.

— Да, конечно, лотосы! Пожалуй, здесь каждый цветок поражает своей роскошью, но лотосы просто незабываемы. Еще я заметил, что и в лесах, и в городе очень много вьющихся растений, но они куда мощнее нашего дикого винограда.

— Это лианы. Их действительно тут тьма-тьмущая.

— Глаза разбегаются. Если завтра будет время, постараюсь зарисовать хотя бы самые броские из них, — счастливо заулыбался Милош и тут же вздохнул: — А вот с фауной мне не повезло. Кажется, их вспугнул мой рост. Мне повстречались лишь бабочки под стать юбкам здешних красавиц и на улицах кошки с короткими хвостами и необычными повадками.

— Ты порадуешься своему росту, если столкнешься с кошкой посолиднее, — ехидно заметил Джон. — Жаль, что до твоего прихода закрыли лавку, в которой торговали их шкурами. Куда до них ирбисам из Волчьих Клыков! Тигры и крупнее, и сильнее, и, говорят, умные, твари. Но не умнее луков и арбалетов.

— Как с ними местные уживались? — поинтересовался фён.

— Теперь разве спросишь, — веселое и слегка нетрезвое лицо врача враз посмурнело. — Последних убили лет пятьдесят назад... Может, кто и остался в глубине острова, но что-то я в этом сомневаюсь. Выходит, люди пострашнее тигров, а, юноша?

Милош грустно усмехнулся. Он слышал о народце ростом с пиктов, только очень-очень смуглом, темнее саорийцев. Когда на остров приплыли первые лимерийские корабли, они застали здесь полудикие племена, которые питались фруктами, пасли коз и порой охотились. Из оружия у них имелись только копья и примитивные луки. Зачем понадобилось уничтожать совершенно неопасных для путешественников местных жителей — кто разберет? Очень скоро остров стал колонией Лимерии и удобным портом на пути от южных островов до северных берегов.