И пропал. Пропал окончательно и бесповоротно. Стыдно, неправильно, грешно. Но самому-то себе — к чему врать? Прозрачные капельки, наверняка соленые, сбегали по каменному животу Милоша и дальше, вдоль тонкой черной дорожки, которая уходила за пояс штанов...

Пятка мачты подползла точнехонько к пяртнерсу и легко ушла в предназначенное для нее отверстие. Дик спрятал пылающее лицо в полосатой шерстке Баськи. А вдруг... вдруг случится чудо, и Милош не оттолкнет его? И тогда эти красивые смуглые руки, расчерченные голубыми венами, крепко-крепко обхватят маленького лимерийца, и огромный страшный член так же легко войдет в предназначенное для него тело. Может быть, даже порвет, но Дику почему-то бездумно было на это плевать.

В последний вечер перед отплытием Милош выпросил у Роя пару свободных часов и ушел в одиночестве бродить по побережью. Даже Баську оставил под боком у врача, который со свойственной ему скрупулезностью проверял и перепроверял весь собранный на острове материал: растения, насекомых, раковины, кости, камни, заметки и зарисовки.

Великан, как и положено настоящему фёну, умел двигаться почти бесшумно, а потому его шаги не нарушали чарующего безмолвия этого мягкого, приветливого, расцвеченного только самыми чистыми красками вечера. Синий, розовый, золотой, зеленый, серый. Милош на миг от всей души позавидовал менестрелю Эрвину. Потому что, будь юноша поэтом или хотя бы недурным прозаиком, он бы в точности описал и зеркальную гладь обманчиво смирного моря, и нежный закат, и темные недвижные тени трав и камней, а после передал бы свои записи Али, и братишка непременно запечатлел бы это простое и величественное волшебство.

И непременно нашел бы способ, как передать всю прелесть острова, бывшего когда-то безлюдным, с которым впервые соприкоснулся человек. Натворил ненужных жестокостей да и откровенных глупостей, чему вечным свидетелем останется усыпанная камнями могила Джека. Но и нашел в себе желание всмотреться в неизведанную землю, влюбиться в ее загадки, собрать материал для исследователей и врачей. А еще — пристальнее пригляделся к себе, к своим товарищам. Ведь именно здесь Милош особенно сблизился с друзьями и вдоволь наблюдал за поведением подросшей Баськи.

Одежда с тихим шорохом упала на гальку, и фён медленно, плавно вошел в море. Теплые, что парное молоко, воды трепетно целовали его уставшее за день напряженной работы тело, и так хорошо было плавать и нырять в одиночестве, зная, что на палубе его ждут родные существа. Тоска по дому не исчезла, нет, но наконец-то ей пришлось потесниться, уступая дорогу новым привязанностям.

Со стороны швартовки послышались осторожные шаги. Милош всмотрелся в густой синий сумрак, но ему хватило и пары ударов сердца, чтобы узнать маленькую фигурку Дика. Саориец в несколько мощных гребков подплыл к берегу, уселся на гальку и подождал, пока друг устроится рядом с ним.

— Тоже хочешь искупаться на ночь глядя? — поинтересовался фён.

— Да не... Так. Прогулялся, — скоро проговорил лимериец и спрятал лицо в ладони.

— Эй... Случилось что? — встревожился Милош. Уж чем-чем, а смущением Дик не страдал. Если его не застукать, конечно, за распитием рома, но этого, к счастью, в последние дни не наблюдалось.

Узкие сильные плечи как-то неопределенно дернулись, но лимериец не отозвался. Молодой лекарь терпеливо ждал, посчитав, что друг подыскивает слова или собирается с мыслями, но когда молчание слишком уж затянулось, осторожно тронул его за руку.

И совершенно опешил. В мгновение ока Дик распрямился, повернулся к нему и уткнулся лицом в основание шеи. Одна юркая ладонь, влажная от пота, лихорадочно шарила по спине Милоша, а вторая заскользила по животу и замерла, едва не коснувшись его члена. Ну конечно, саорийцу и в голову не пришло одеться после купания!

— Дик, — юноша как можно мягче перехватил запястья своего друга и чуть-чуть отстранил его от себя. Попытался заглянуть ему в глаза, но лимериец низко опустил голову, и светлые пряди почти полностью скрыли его лицо.

— Противно тебе? — дрогнувшим голосом спросил матрос.

— Нет, не противно, — честно ответил Милош и на всякий случай подробно объяснил: — Я не осуждаю мужчин, которые тянутся к другим мужчинам. Более того, я прекрасно дружил с двумя подобными парами и восхищался их отношениями. Но скажи, почему? Мы слишком долго находимся вдали от женщин, и тебе не хватает?.. Или?..

— Дурак ты, — беззлобно огрызнулся Дик. — Глаза разуй! Не видишь что ли?

А ведь видел. Отмечал про себя. Но не придавал значения восторженным взглядам приятеля. Списывал все на то, что маленький матрос впервые обрел друзей, что не может нарадоваться на мир без одиночества, на мир, который спустя несколько лет после гибели родителей вновь заиграл для него празднично яркими красками. Точно, дурак.

И что теперь делать?

— Серьезно, да? — глупо уточнил Милош, хотя, по-хорошему, кто ж о таком спрашивает.

— Угу, — буркнул Дик и вдруг вскинул на него светлые огромные глаза, в которых плескалась отчаянная надежда. — Ты говоришь, тебе не противно. А может?.. Неужто тебе самому не тоскливо? Ты на Веселом даже в бордель с нами не заглядывал.

Как-то совершенно некстати плоть саорийца напряглась и напомнила, что последняя близость у него случилась больше двух лет назад, с его девочкой. Но Инга ушла к другому, а Милош, познавший вкус счастья с любимым человеком, просто не представлял себе, как это — переспать с кем-то не по любви. Нет, он не осуждал Саида, который, откровенно говоря, вел себя что настоящий кобель. В конце концов, он такой, братишка — другой.