Слов доблестный рыцарь на ветер не бросал. Уже обратившись в леске за пределами имения Баумгартенов, Герда приметила Георга, который мчался во весь опор по дороге, что вела в ее родную деревню. Юноша выехал один, без оруженосца, зато в боевом доспехе и, кажется, вооруженный двуручником. Зверь же изо всех сил помчался ему наперерез.

Издревле перекрестки пользовались в Грюнланде дурной славой. Сказывали, что ведьмы вызывают здесь нечистых, кои идут к ним в услужение и помогают вершить мерзкие дела. Ходили слухи, будто у каждого перекрестка непременно есть свой злой хранитель, и не след в полнолуние и другие опасные ночи тревожить его. Ну а этот перекресток в получасе верховой езды от деревни Герды и вовсе слыл местом, где под огромным камнем схоронен великий ужас.

Камень и в самом деле имелся, а вот копать под него побаивались даже старшие жрецы. Возле него-то вервольф и замер, чутко вслушиваясь в безмолвие ночи, нарушаемое лишь песней соловушки да шелестом ветвей огромного кряжистого дуба над головой.

Наконец, вдали раздался грохот копыт и лязг железа. А Герда только сейчас поняла, что могла бы избавиться от своего мучителя еще в прошлую луну. Всего лишь выманив его из дома обещанием сладких ласк под сенью деревьев. Зверь довольно рыкнул, когда представил себе исполненные дикого страха золотисто-карие глаза, а потом — клокотание крови в прокушенном горле. Последние толчки сердца, которое рвано билось бы в разорванной груди.

И желанная цель была все ближе, ближе... Волк почувствовал, как в предвкушении веселья и мести встает дыбом шерсть у него на загривке... Унюхал запах вспотевшей лошади и возбужденного жаждой смерти и ебли мужчины... Сейчас, вот сейчас, потерпи немного...

Кобыла протяжно заржала, взбрыкнула и сбросила с себя тяжелого всадника. Доспех застывшего что истукан Георга надежно прикрывал шею, грудь, пах и бедра, но шлем юноша опрометчиво выбрал легкий, без забрала. Зверь оскалился, ощерился и жутко зарычал, готовый вонзить клыки и когти в это красивое, утонченное, бледное лицо.

Человек отшатнулся. В сердце человека разом зашумели десятки и сотни голосов. Страх крепостной девки перед всесильным хозяином. Наставления доброго отца и последняя его мольба: не поддаваться животной ярости. Презрение отчима, издевательства его сестры. Заповедь Огненной Книги: не убий. Восторженный и доверчивый взгляд молоденького саорийца. А ведь он ни на миг не испугался вервольфа!

И Герда шагнула вперед. Но не для того, чтобы убить, а чтобы напугать до икоты, до смерти, до... а-ах, благородный рыцарь! Судя по запаху — до усрачки.

Нет, все-таки уроки верховой езды не пропьешь, и Георг умудрился отловить взбесившуюся лошадь. С третьей попытки влез в седло, дернул поводья, уворачиваясь от щелкнувших совсем близко зубов, и умчался к отчему дому.

— Ты что-то устало совсем выглядишь, голубушка, — заметила Марлен, когда служанка по ее просьбе поставила поднос с булочками и молоком прямо на ее постель.

— Нездоровится, — объяснила Герда, отбросив слово «госпожа». Арфистка давно настаивала, и с ней наконец-то согласились и зверь, и человек.

— Закрой дверь, — попросила женщина и, как только служанка повернула ключ в замке, поманила ее к себе. — Присядь, отдохни. Болит что? Может, травы какие подобрать?

— Травы не помогут, — покачала головой девушка. Потеребила пепельную косу и прислушалась к волку внутри. Нет, он просто не пустит ее к Георгу. Ни сегодня, ни завтра, ни в иные дни. Герда не представляла, что натворит вервольф, но догадывалась, что пострадать может не только хозяин, но и она сама. Значит, ей необходима помощь. А теплые ореховые глаза госпожи смотрели на нее с тревогой и неподдельным участием. И служанка взмолилась: — Марлен, пожалуйста... Я совсем одна, мне не к кому больше обратиться! Помогите!

Как на духу Герда поведала женщине всю свою историю. Рассказала об отце, который умер, когда девочке исполнилось двенадцать лет, о матери, что будто с цепи сорвалась после того, как родила от второго мужа обычных детей, не порченных дурной кровью оборотней. О самом отчиме, что буквально выпихнул ее на улицу в день барских смотрин, и госпожа Амалия тут же отобрала в господский дом необыкновенно изящную пепельноволосую девушку. И, конечно же, о Георге.

Под конец ее исповеди веселая, чуть взбалмошная арфистка превратилась в холодную, собранную женщину с жестким, будто окаменевшим лицом. Марлен довольно долго молчала, сощурив колючие глаза и наморщив лоб, а потом объявила:

— Так, девочка. Тебе здесь делать нечего, ты и сама понимаешь. Удивительно, что ты почти год продержалась в доме, и твою сущность не разглядел тот же Ульрих. Однако сегодня бежать опасно. Я, в отличие от братца, считаю Георга редкостным идиотом, но и его куриные мозги могут внезапно заработать и что-нибудь заподозрить. Правда, судя по твоим словам, он здорово обосрался, и у него нынче попросту не встанет. Ну и я постараюсь за ужином продержать всех подольше и подпоить получше. В крайнем случае, попробуем подсыпать ему снотворное, у меня есть отличное зелье. Согласна? Замечательно. А завтра моей поэтической душе внезапно до припадка понадобится съездить в Блюменштадт, и я выпрошу тебя у Камиллы на пару-тройку деньков. Если все сложится удачно, сама же и сяду на место кучера, поедем вдвоем. А там... есть у меня на примете человечек, который, вероятно, поможет тебя куда-нибудь пристроить. Ты его видела, тот очаровательный менестрель на ярмарке.