Это вовсе не была любовь с первого взгляда, о которой так любят писать в книгах, говорить на свадьбах под звон бокалов. Это вообще не было любовью: просто взаимная симпатия двух людей. Я относился к этому более серьёзно, для неё это было лишь лёгкое увлечение. Вне стен университета, когда заканчивались лекции и семинары, и студенты торопились туда, где их ждут или не ждут вовсе, у нас с ней была у каждого своя жизнь, свой круг близких, и вовсе не относящихся к таковым, людей. Там были и мои строчки, обрывки фраз, исписанные листы бумаги. Там было всё, но её там не было. Ни она, ни я не входили в так называемую личную жизнь друг друга, хотя мне, безусловно, этого хотелось. Хотелось молча, про себя и в тайне ото всех.

Я проводил время с другими девушками, держал их за руки, гулял с ними по мостовой, более того, Её подруги не единожды видели меня в обществе длинноногих и белокурых красавиц. Не знаю, рассказывали ли они ей, но она ни разу не обмолвилась об этом. Да и что она могла бы сказать? Устроить банальную сцену ревности? Банальность не в её стиле, равно как и подобное поведение. Да, я встречался с девушками, вернее, проводил с ними время, не более того. Каких-то постоянных отношений в то время у меня не сложилось. Возможно, от того, что сжимал я не ту ладонь, которую хотелось бы, и смотрел не в те глаза, о которых писал на обрывках листов.

Пока мне звонили другие, я ждал ёё звонка. Когда закрывал дверь за не той, что хотелось бы, ждал, что придёт именно она. И однажды ночью она пришла. Просто так, без причины. "Ты не мог бы объяснить водителю, как проехать к твоему дому?" – спросила она, как ни в чём не бывало, так, словно мы созванивались каждый день. Я опешил. Затем ждал её возле подъезда. Было душно и было лето. На ней – лёгкое платье лимонного цвета и босоножки. Она, улыбнувшись, протянула мне руку: "Ты живёшь в лабиринте, кролик". Тогда я не смог понять смысл этих слов, но сейчас понимаю. И это было вовсе не о представителях из семейства зайцевых и не ласковое обращение. Затем мы вечность поднимались на лифте. Она смотрела на меня, а я увлеченно читал надписи на стенах лифта, которые я и так знал наизусть, перечитав их не на раз, ежедневно спускаясь и поднимаясь. Переступив порог квартиры, она сняла босоножки и на цыпочках прошла на кухню так, будто делала это каждый день.Мы пили свежезаваренный чай, и она говорила, не умолкая. А я смотрел в её глаза, в те самые, в которые мне так хотелось заглянуть. Затем она ушла. Так просто взяла и ушла. Я предлагал ей остаться, и в тот момент я жаждал вовсе не физической близости: мне просто хотелось, чтобы она осталась. Мне до сих пор этого хочется: чтобы однажды она пришла и больше не уходила. Правда, сейчас это нечто более осознанное, нежели тогда. Тогда всё было немного иначе: ощущения, мысли, чувства. Тогда мы были значительно моложе.

Помню, однажды я предложил ей выйти за меня замуж. Внезапно, без пафоса и специальной обстановки, за пять минут до начала лекции. Мы стояли возле аудитории, в окружении огромного количества людей, посреди голосов и звуков. И я вдруг произнёс: «Выходи за меня». Она засмеялась, сочтя это за глупость. В тот момент я был абсолютно серьёзен.

Не могу сказать точно, когда, но я влюбился. Меня просто накрыло с головой. Она же продолжала улыбаться, порой сжимая мою ладонь, но соблюдала при этом внутреннюю дистанцию. Она построила между нами незримую стену, сквозь которую я, как ни пытался, не мог пробиться. Между нами не было ни романа, ни связи, ничего, что хоть отдаленно, но напоминало бы отношения двух людей.

Она не скрывала, что в её жизни был мужчина, она всегда была предельно откровенна. Она и сейчас предельно откровенна и честна. Тогда же это была какая-то грустная история той части её жизни, к которой я не мог прикоснуться. Тогда я даже самому себе не мог признаться, что дико ревновал, что сжимало где-то в области груди, когда она разговаривала с ним по телефону (в том, что это он, там, по другую сторону провода, можно было даже не сомневаться). И я порой ненавидел его за то, что он причиняет её боль, и ненавидел себя за то, что не могу это остановить. Порой она пребывала в неком подавленном, отстраненном, потерянном состоянии, и я сразу понимал: причиной тому был он. Она любила его, он ей врал. Она продолжала его любить. Я не знал всех подробностей их истории, но, в целом, ситуация была ясна. И эта ситуация мне не нравилась. Я понимал, что обязательно придёт время, и их история закончится, вот только так и не смог дождаться этого момента. Однажды я просто сдался. Однажды я отступил.

После окончания университета наши с ней дороги разошлись, чтобы однажды пересечься вновь.

Глава 3.

Я бы мог написать о наших с ней отношениях. Думаю, вышла бы неплохая история, возможно, романтическая, и обязательно с грустным концом. Я бы мог выдумать что-то из ряда вон выходящее, что-то, что не укладывалось бы в рамки обычного, что могло бы шокировать своей непристойностью относительно общепринятых норм и правил. Я бы мог придумать роман и со счастливым концом, так, чтобы все улыбнулись, возможно, даже прослезились. Но, к сожалению, у меня нет желания что-либо выдумывать, особенно концовку, не важно, счастливую или грустную. Да и сам я не знаю наверняка, чем всё это закончится, и закончится ли вообще.

Очень часто задумываюсь о том, почему, как только – о любви, так пальцы стынут, застывают над клавиатурой. И мысли тут же пасуют. Порой сдаешься и выключаешь «бук». Не пошло, думаешь. Почему так сложно писать о любви? Я знал одного такого, талантливого: строчки складывались, будто сами собой, без лишних задумок и поправок. Я же пока не решаюсь, хотя однажды обязательно и сам попробую, да и пальцы скучают: им так нравилось. Вот решусь и попробую, поразминаю пальцы. Однажды напишу и о ней. А пока поскладываю в коробочку своей памяти кусочки дней, моментов, ощущений, которые порой даже незримо, но связаны с ней.

У неё на шее – тонкая цепочка с двумя кулонами в виде букв «А» и «М», на безымянном пальце левой руки – 2 карата, на лодыжке – небольшая татуировка: что-то на турецком, маленькая родинка – на предплечье.

Она говорит, что он иш адамы, что это значит, для меня остаётся секретом. Знаю, что у него свой бизнес в Турции, и что зовут его Мехмет – ну и имя, хотя, стоп – это во мне говорит ревность. Там, в Турции, у них у всех такие имена, непривычные нашему слуху.

У неё – свой журнал, который издаёт одна московская типография, и небольшой ресторан в Анталии. Она говорит, что там вкусно готовят. "Когда-нибудь обязательно отведаю", отвечаю ей не без улыбки.