– А коли найдут тебя в церкви супостаты, что тогда со мною сделают? Иди-ка, князь, да спрячься в другом месте и не появляйся до ухода казаков.

Не зная, куда деться, боясь быть узнанным, глухими переулками добрался воевода до дома Ефросиньи, требовательно постучал в ворота. Вскоре они отворились. Увидев Унковского в простом платье стрельца, женщина от удивления даже приоткрыла рот, а затем, чуть улыбнувшись, спросила:

– Что, воевода, и твой час пришел?

Унковский с мольбой в голосе стал просить:

– Укрой меня, Ефросиньюшка, где-нибудь. Или грех на душу возьмешь, выдав меня казакам?..

Первым желанием женщины было захлопнуть ворота перед этим ненавистным ей человеком, но, вглядевшись в растерянное, жалкое лицо некогда грозного воеводы города, пожалела его.

– Ладно, князь, не буду я греха брать на душу: иди, прячься в сарай, а сегодня же ночью чтобы убрался.

5 октября Степан Разин со своим войском уходил на Дон из Царицына. День выдался ясный, солнечный, но прохладный. Длинная вереница подвод далеко растянулась от стен города в степь. Леонтий Плохой и Федор Алексеев с сотней стрельцов сопровождали войско Разина. Казаки весело посмеивались над стрельцами:

– Эй, служаки, может, меня до самого куреня проводите? – насмешливо крикнул Леско Черкашин, улыбаясь во весь рот.

– А меня доведите ажно до моей женки! – хохоча, поддержал Леску Фрол Минаев.

– Ладно вам ржать-то, казаки, раз велено государем вас проводить до Дону, значит, исполним, – примирительно ответил Леонтий Плохой.

Царицынская голытьба и простой народ вышли провожать казаков. Просил бедный люд еще остаться в городе: уж больно понравилось быть хозяевами, когда воеводы нет, а начальство и богатенькие молчат или прячутся.

– Эх, жаль, что казачки уходят из города. Пожили бы маленько, да порядку бы поучили воеводу и его помощников, – с сожалением говорил седовласый, сухощавый, высокий старик сыновьям, стоящим с ним рядом.

– Видно, торопится домой атаман, – ответил один из сыновей.

– Тут заторопишься. Чай, более двух годков казачки не бывали дома, – опять проговорил старик.

– Пусти, батя, нас с казаками, – робко попросил сын Гаврила – такой же высокий, как отец, со здоровым румянцем на щеках.

– Так они же домой идут, а вы что там делать будете?

– Не, батя, слышали мы от верного человека, что атаман собирается в поход.

– Куда-й-то он опять? – с удивлением спросил отец.

– Куда – не говорят, но собирается.

– Никаких походов! – нахмурившись, отрезал старик, – на кого кузню оставите? На меня, старика, чтобы я с сумой по миру пошел?

Сыновья примолкли, с завистью поглядывая на уходящих казаков.

Невдалеке, на пригорке, прислонившись к белой березе, стояла Ефросинья. Не хотела она идти провожать казаков, да и некого было провожать. Но ноги сами несли ее к воротам. Даже себе в душе не признавалась Ефросинья, что шла затем, чтобы еще раз взглянуть на атамана. После того как она впервые повстречала Степана Разина, ей хотелось снова увидеть его. Неведомая сила тянула ее к этому необыкновенному человеку.

Казацкий обоз все тянулся из города, а Разина Ефросинья нигде не видела. Но вот из царицынских ворот выехал атаман на сером в яблоках коне, в лихо заломленной папахе с красным верхом. На плечи его был небрежно наброшен алый коц, на боку – кривая сабля, за поясом – два пистолета. Разин был в хорошем настроении, улыбался, да и радоваться было чему: он шел из похода с победой и добычей. Все грехи были ему прощены царем, и домой он идет не как вор и изменник, а как удачливый атаман. Сейчас на Дону его очень ждет голытьба, особенно в верховых городках, ждет жена Алена, ждут дети, по которым он скучал.

Увидев Разина, Ефросинья встрепенулась, стала глядеть на атамана во все глаза, как будто старалась запомнить его на всю жизнь.

Ее непреодолимо тянуло к этому человеку, хотелось быть рядом с ним, но она понимала, что это невозможно. Она не могла разобраться в себе, зачем он ей, да и память о Петре у нее еще не угасла. Хоть и выплакала глаза женщина, и слез уже не было, но образ любимого жил в ее душе.

В окружении есаулов, горяча коня, Степан Разин остановился у ворот и хотел уже пустить своего жеребца вскачь, но с большого шляха к атаману подъехала группа всадников. Один из них – высокий, худощавый, с надменным лицом – полковник Видорос. Его голубые, навыкате глаза злобно вперились в лицо атамана. С перекошенным от гнева лицом полковник срывающимся голосом начал кричать на Разина:

– Когда, атаман, прекратишь свои самовольства? Смотри, чтобы не пришлось тебе отвечать перед государем за старые и новые грехи! Сейчас же распусти прибранных по дороге людей! Воевода Прозоровский гневается на тебя за твое непослушание и новое лихо, которое ты творишь по пути, обирая богатых людей и принимая голытьбу в свое войско. Отпишет он обо всем Алексею Михайловичу, батюшке, государю нашему!

Вспыхнул Разин, гневно сверкнули его темные глаза, рванул атаман саблю из ножен, но схватил сильной рукой Иван Черноярец за рукоять сабли, не дал выдернуть оружие. Тут подоспели и другие есаулы: Фрол Минаев, Федор Сукнин. Стали уговаривать Разина.