Пахарь уже задремал, как вдруг услышал треск сухих сучьев в кустах, что подступали к самой березе, под которой он лежал. Приподнял голову, прислушался, пытаясь увидеть, кто же находится в кустах, и уловил шепот:

– Эй, мужик, а мужик!

Вглядевшись в кусты, Ефим увидел трех человек, одетых почти в лохмотья. Один – темноволосый, похожий на цыгана, другой – рыжий с кудлатой бородой, кривой на один глаз; третий – высокий, горбоносый, с тонкими насмешливыми губами, на которых блуждала ехидная улыбка.

– Что вам, мужики? – спросил с удивлением Ефим, вставая с земли.

– Тут стрелецкой заставы поблизости нет? – спросил темноволосый.

– Нет, но вчера видел, как по нашей деревне проезжали служилые, а куда – не ведаю.

Оглядевшись, мужики осторожно вышли из кустов, сели под березу. Рыжеволосый спросил:

– А есть ли, мужик, у тебя хлебец или еще какая снедь, уже третий день во рту крошки нет, – зеленоватые глаза его зажглись голодным огнем, когда он поглядел на жбан с квасом и котомку с краюхой хлеба, что находились у березы, чуть прикрытые травой.

– Есть у меня квас да хлеб с мякиной; если будете есть, то садитесь, – сказал крестьянин, выставляя на круг свой нехитрый обед.

– Да хоть собаку с шерстью, – ответил черноволосый, торопливо садясь рядом с хозяином скудного сбеда, словно боясь, что тот передумает.

Ефим не спеша развернул холстину, где лежал черный хлеб с крупной солью, поставил квас.

Новые его знакомые, как одержимые, накинулись на еду, ломали хлеб грязными, заскорузлыми руками, жадно запивая кислым квасом.

Ефим так и не успел отломить себе кусочек хлеба. Доев последние крошки, мужик с тонкими губами сказал, улыбнувшись:

– Ты уж нас не осуждай, голодны мы. Видно, и тебе, мужик, не сладко у своего помещика живется, коли хлеб с мякиной ешь.

– Несладко, ребята, нынче кое-как зиму пережили, а эта, наверное, еще трудней будет. Не дает помещик работать на нашей пашне, пока у него на поле не управимся. А хлеб не вовремя посеешь да не вовремя уберешь – урожая не жди, – печально ответил Ефим.

– Это ты верно говоришь, – поддакнул рыжий.

– И куда ж вы путь держите, сердешные? – поинтересовался Ефим.

– Бежим от лютых помещиков на Дон за волей. Там, сказывают, атаман Стенька Разин народ для похода собирает. Будто хотят казаки двинуть за море за богатством, – ответил черноволосый.

– Айда с нами, мужик, – обратился к пахарю рыжий, – там на Дону, говорят, нет помещиков и их приказчиков. Воля там! Все решают сообща – кругом.

– Я бы пошел с вами, надоела мне бескормица да работа без просвета на барина. Вот только жалко земельку свою бросать и семью: умрут они без меня с голоду, или помещик продаст их кому-нибудь, а потом где я их сыщу.

– Ну, тогда оставайся. Спасибо тебе за хлеб за соль. Идти нам надобно, как бы кто не увидел, – сказал черноволосый, и новые знакомые Ефима так же осторожно, как и пришли, нырнули в кусты.

Черноволосый обернулся, крикнул:

– Айда с нами, мужик! Господской работы не переработаешь!

Ефим молча смотрел вслед уходящим: «Носит нелегкая сердешных по белу свету. Нет у них ни поля, ни дома, ни жены, ни детей».

Снова вывел он кобылу на борозду и стал пахать, радуясь небольшой передышке в работе. Но вот невдалеке раздался жалобный крик. Ефим поднял голову и увидел, что приказчик, не слезая с коня, бил кнутом крестьянина. Тот упал на колени и, протянув к нему руки, кричал:

– Прости, господин, мою нерадивость! Буду лучше работать!

Ефим потоптался на месте, не зная, что делать, крик раздражал его, хотелось вступиться, но он знал, что за это забьют на конюшне батогами.

Прикрикнув на свою лошадку, стал пахать и в расстройстве, что нельзя ничем помочь несчастному, так подналег на соху, что его кобыла, вконец отощавшая за зиму, стала идти медленно, с трудом, потом зашаталась и упала в борозду. Ефим подошел к лошади, стал ее поднимать, но она смотрела на него жалобными глазами, а из них от бессилья текли слезы. В это время над головой хозяина лошади раздался крик:

– Почему не работаешь, лодырь ты проклятый!

Приказчик со злостью стал хлестать кнутом кобылу, оставляя вздувшиеся полосы на хребте у лошади.

Ефим, никогда ранее не возражавший своим хозяевам, крикнул:

– Что же ты делаешь? Она от бессилья упала! Заморенная она!

– Это ты ее заморил, чтобы она не работала на господском поле! – зашелся приказчик и стал еще сильнее хлестать лошадь кнутом. Кое-где на ее хребте стала сочиться кровь.

Не помня себя, Ефим ухватил сильной рукой за кнут и дернул на себя: приказчик вылетел из седла, а он повернулся и пошел прочь с барского поля. Шел медленно. «Натворил я дел, теперь приказчик на мне выспится, теперь житья не будет».