– Ничего, Андрюшенька… Мы уж найдем как…

– Семенов приедет сюда, вот увидишь, – вдруг убежденно проговорил Андрей. – Или кто из тех, что на фронте беседы по ночам вели.

Когда сели за стол, Дуняшка, в новом ситцевом платье, припасенном для этого дня почти полгода назад, первая подняла стакан мутноватого пива:

– Спасибо вам, люди добрые… Спасибо… – И больше не могла вымолвить ни слова, заплакала на виду у всех, не стесняясь, засмеялась сквозь слезы, растирая их ладонью по лицу.

До глубокой ночи царило веселье на тесном дворе Андрея Веселова. Мужики, забыв о своей нужде, о неудавшейся попытке распахать жирные земли Гордея Зеркалова, пели бесконечные песни, яростно плясали, выбивая траву, поднимая целые облака пыли, по десять раз подходили к Дуняшке и Андрею, обнимали их, говоря:

– Живите, чтоб вас, хорошие наши… А? Может, и правду жить будете… Не то что мы. Эх!..

Отгуляв, мужики на другой же день вернулись к своим прежним мыслям, – что же делать дальше?

– Царя сбросили там, в Питере, – так. А у нас тут богатеи живут себе припеваючи, как в прежние времена. Лопатин вон по улице расхаживает как ни в чем не бывало. Зеркалов из города воротился… Что с ними делать; а, Андрей? Революция, что ль, не дошла до нас? Ведь ребятишки дома жрать просят…

Действительно, у каждого была семья, которую надо было кормить. Посоветовавшись так и этак, мужики решили: наняться пока, как и прежде, к богачам на время сева, а там видно будет.

Тихон Ракитин, Андрей Веселов и еще несколько мужиков пошли работать к Бородиным. Григорий, который не мог теперь даже видеть Андрея, заявил отцу:

– Кого хошь бери, а Андрюшку гони к чертовой матери.

– Что ты, что ты! – замахал руками отец. – Сейчас ведь каждый работник – божья милость. Отказать легко, а где другого взять?..

– Тогда сам сей, а я лавку строить буду.

Старик поморгал сухими веками, подумал и махнул рукой: «Ладно, строй».

Отсеялись Бородины благополучно.

– Теперь до сенокоса, ребятушки, – ласково говорил Петр Бородин работникам. – А раньше – где работы взять? Рассчитал вас честь по чести – и с богом…

– Проживем мы на твои деньги до сенокоса… благодетель ты наш, – угрюмо проговорил Андрей, получая замусоленные бумажки.

– Еще и останутся, в чулок жинка лишние положит, – сказал Тихон Ракитин. – Вон как щедро отвалил, куда девать столько, – добавил он и, сплюнув, громко выругался.

– Так ведь, ребятушки… Лопатин вон меньше дает. Как ведь договаривались… – крутился Петр Бородин. – А в сенокос приходите. Договоримся по цене, что и Лопатин дает, а потом я потихонечку накину по рублику за недельку. Приходите. И бабам вашим найдется, что делать…

Григорий в расчетах не участвовал, хотя отец настойчиво заставлял его выдавать работникам деньги.

– Ну а теперь за лавчонку вплотную браться надо, – говорил на другой день Петр Бородин сыну, дуя в фарфоровую чашку с чаем. – Как там, красят прилавок?..

– Должно, – неопределенно ответил Григорий.

Отец вскипел:

– Как должно! Ты хозяин или нет? Ты что всю весну делал?

– Чего орешь?

– Ты на кого этак-то? – задохнулся старик. – На батьку родного?.. – Потом протянул жалобно: – Опять ты как телок сонный… Человеком становился вроде.

– Да отстань ты… Сказал – красят… Чего тебе? – сдвинул брови Григорий.

– Сказал, как связал… Долго ли сохнуть-то будешь? Знаю ведь, чего тебя зацепило! – воскликнул отец. – Ну и пусть она лохмотьями трясет… Вчера Андрюха принес ей капиталу, как… блоху в кулаке. Пальцы разжал – блоха прыг, и пусто.

Григорий сидел за столом, молча рассматривал свои крючковатые, как и у отца, руки.

– А уж коль надо ее было, так… не хлопал бы ушами… Тереха Зеркалов тебе правильно говорил. Куда бы она делась… Анну-то вон… сумел.

Шея и лицо Григория стали медленно наливаться кровью, багроветь. Но он ничего не сказал, только сжал кулак и, закусив губу, вдруг со всей силы трахнул им по столу и тотчас встал на ноги. Звякнула посуда. Один стакан с чаем опрокинулся на клеенку, покатился и упал…

Петр Бородин, не на шутку испугавшись, пулей вылетел из-за стола, уронив фарфоровую чашку.

– Тебе, батя, что убить человека, что… – раздельно произнес Григорий и замолчал, не находя нужного слова.

– Тьфу, – в сердцах плюнул старик и вышел из кухни, где пили чай.