Когда я пришел, Джереми ждал меня у окна. Он был одет в обычную одежду, но на нем не было обуви. Когда я вошел, он повернулся и улыбнулся мне, а я улыбнулся в ответ и даже на несколько секунд заглянул в его глаза, чтобы показать, как сильно я беспокоюсь о нем.

Мы обнялись, но не поцеловались, потому что доктор Норт все еще был в комнате.

— У вас час, — сказал он нам с улыбкой и исчез.

— Я так рад видеть тебя, Джереми! — Я невысоко взмахнул руками, потому что был слишком взволнован. — Доктор Норт хороший врач. Мама говорит, что он лучший на всем Среднем Западе. А ты считаешь его хорошим врачом?

На лице Джереми появилось смущение.

— Да. Я… — Закусив губу, он взглянул на меня, потом отвел взгляд, а потом посмотрел снова. — Я… прости. За то, что я сделал.

Я был в замешательстве, потому что не знал, что он сделал, ведь я не видел его три дня.

— А что ты сделал?

Его лицо стало красным, что означало, что кто-то очень смущен.

— Я пытался покончить с собой и теперь заперт здесь. Это не… не поступок хорошего парня.

Мне понравилось, что Джереми говорит о том, что он мой парень.

— Ты болен. Это нормально и не имеет отношения к тому, какой ты парень. — Я хотел взять его за руку, но занервничал, поэтому просто взмахнул руками. — Давай посидим на диване и поговорим. У меня в кармане есть бумага и карандаш, если тебе нужно использовать код, но мне пришлось оставить телефон у доктора Норта.

Мы сидели рядом друг с другом. Я мог чувствовать его запах и ощущать его присутствие, но у меня было пространство, чтобы раскачиваться. Так как мы сидели бок о бок, я не мог на него смотреть, но это хорошо, потому что было неправильно чувствовать себя плохо из-за его взгляда.

— О чем ты хочешь поговорить? — спросил я Джереми, а он стал сжимать пальцами свои колени.

— Я… не знаю.

Я засмеялся.

— Ну ты сказал, что хочешь увидеться со мной. Что я твоя награда за упорную работу. Над чем ты работал?

Это был хороший вопрос. Я был уверен в этом, потому что мы с Алтеей все время практикуемся в приемлемых социальных вопросах, но Джереми, ссутулив плечи, снова засмущался.

— Это, наверное, прозвучит глупо. В основном мои эмоции заставляют меня чувствовать себя большим ребенком, доктор Норт это исправляет.

Я нахмурился.

— Извини, я не понял, что ты сказал.

Джереми дернул за край своей рубашки.

— Мы все время говорим о том, как я себя чувствую. Я практикуюсь в чувствах. Я разговариваю о них и перечисляю то, что чувствую, на наших с доктором сеансах. И объясняю это вслух.

Я оживился, потому что понял его.

— Дома у меня есть футболки для чувств. Я надеваю одну из них в зависимости от того, какое чувство я испытываю. Раньше у меня были футболки только для злости и грусти, но теперь у меня футболки и на тот случай, если я чувствую что-то большее, чем могу объяснить.

Он вздохнул.

— Ты всегда говоришь об этом с такой легкостью. Мне жаль, что для меня это не так легко, и я не должен был закончить в этом закрытом отделении. Не хочу быть запертым здесь.

— Закрытое отделение — это страшно лишь сначала, но они заботятся о тебе, и в этом они хороши, что не может не радовать. Я не был в этом закрытом отделении, но мама говорит, что они практически все одинаковые.

Он прекратил сутулиться и посмотрел на меня с таким выражением лица, которое я не смог понять.

— Ты… ты лежал в психушке? В качестве пациента?

— Да. В двенадцать лет.

Теперь выражение его лица было удивленным. Почти испуганным…

— Когда тебе было двенадцать лет? Они заперли тебя?

— Нет, они просто поместили меня в психиатрическое отделение. Тогда я только начал снова говорить и много злился. Моя терапия не приносила мне пользы, и мне пришлось лечь в больницу, пока я не смог себя контролировать.

Джереми продолжал смотреть на меня с непонятным выражением на лице.

— Ты говоришь так, будто в этом нет ничего страшного. Подожди… что значит, ты только начал снова говорить?

— Долгое время я ни с кем не общался. — Чувствуя, что Джереми пялится на меня, я стал раскачиваться, потому что мне стало некомфортно. — Я мог писать, и знал, как разговаривать, но я этого не делал. Осьминог в моем мозгу не позволял мне этого. Я замолчал, когда мне было девять, и снова начал разговаривать почти в тринадцать. Но я любил математику и много ей занимался.

— Я не понимаю. Почему ты не разговаривал?