– Каким это образом мы узнаем?!
– поразился я.

Владимир Георгиевич молча встал и направился к двери. Обернулся и сделал приглашающий жест. Я проследовал за ним в большую комнату, и в круге света от включенного аномальщиком фонарика увидел на полу между диваном и мебельной стенкой выложенный Приймаком из спичек вопрос: "Как твое имя?"

– И вы рассчитываете...
– почему-то шепотом начал я, но Приймак меня прервал:

– Потерпите немного, и увидите сами.

Все это показалось мне вдруг таким нереальным и абсурдным, что я едва удержался от желания извлечь из сумки дежурную фляжку коньяка и предложить аномальщику накатить по чуть-чуть. Вряд ли это было бы целесообразно. Не поможет тут никакой коньяк...

В два часа ночи Владимир Георгиевич вновь повел меня в большую комнату. Свет в прихожей продолжал гореть. Аномальщик распахнул вторую створку, и мы устроились в дверном проеме на захваченных из кухни табуретках. Я смотрел то на свои часы, то на слова из спичек, на которые светил фонарь Приймака, то на балконную дверь, и чувствовал себя, наверное, так, как безоружный солдат перед вражеским танком. "Наверное" - потому что мне не приходилось бывать перед танком. Спина под свитером взмокла, а сердце грохотало так, что, казалось, заглушит и стук в балконную дверь.

Не заглушило. От удара в стекло я подскочил на табуретке, хотя и ждал его, потому что часы показывали два десять. Фонарик в руке Приймака дрогнул. Я сжался на табуретке, глядя на балконную дверь - там никого не было - и ожидая следующего удара... но в комнате было тихо. Причем не просто тихо, а так одуряюще тихо, словно меня ткнули головой в мешок с опилками. Я застыл, каждой клеточкой тела прочувствовав, что ощущала превратившаяся в соляной столб жена Лота. И так, в тишине, прошло то ли пять секунд, то ли десять. А потом Владимир Георгиевич встал и шагнул к выложенным спичками словам на полу. Он заслонял их от меня, и я понял, что надпись стала короче... или и вовсе исчезла. Неестественная тишина превратилась в обычную. Никакого буйства... Ничего...

Я тоже поднялся с табуретки и подошел к Приймаку, светившему фонариком себе под ноги. Да, спички исчезли, но не все. Их осталось восемь, сложенных в три буквы. Три спички - "А", две - "V", и еще три - "Э".

"АVЭ".

Буква "Э" была угловатой, как и предыдущие - две спички под углом вверх и вниз, и одна поперек, вонзаясь между ними.

Разумеется, на ум сразу пришло "Ave Maria" и "Ave, Caesar". "Здравствуй, Мария" и "здравствуй, Цезарь". Хотя первое, кажется, переводят как "радуйся".

Впрочем, это было неважно. Если "Аvэ" и есть имя демона, то почему оно выложено буквами разных алфавитов? Я такого имени не слыхал... хотя я много чего не слыхал!

Приймак продолжал светить на спички, и круглое пятно на полу почему-то подрагивало. Я взглянул на него и поразился выражению, застывшему на его лице. Свет из прихожей отражался в дверцах мебельной стенки, и было видно, что аномальщик потрясен. В квартире по-прежнему стояла тишина. Буйный дух не буянил.

– Вы знаете такого демона?
– спросил я, все равно опасаясь говорить громко.
– Авэ...

– Не Авэ, - не сразу ответил он.
– Это как зеркальное отражение, так бывает...

Я заторможенно перевел взгляд вниз и пробормотал:

– Ева... Это же буква "е", а не "э"... Ева...

– Именно, - подтвердил Владимир Георгиевич.
– Жена Адама.

Я попятился и плюхнулся на диван:

– Но как?..

– А вот так...
– Приймак устроился рядом со мной.
– Значит, Лилит вернулась к Адаму... И именно ее, а не Еву, Господь вместе с ним и изгнал из Эдема, одев в одежды кожаные, чтобы в поте лица своего ели они хлеб, доколе не возвратятся в землю... И именно Лилит, а не Ева стала матерью всех живущих... А Ева...
– он развел руками.
– Выходит, Ева тоже стала демоном.

– Тоже!
– выдохнул я.
– Значит, все мы - потомки Адама и злобной волосатой демоницы с птичьими ногами?!

– Видимо... да...

У меня перехватило горло.

Мы - потомки уродливой демоницы! Так вот почему мы ТАКИЕ!.. Вот почему...

Словно чья-то невидимая рука легла мне на голову и начала клонить ее все ниже и ниже. Я ни секунды не сомневался в том, что это - правда. Страшная правда...

И словно чтобы окончательно добить меня, раздался из дверного проема негромкий женский голос:

– Я вспомнила...

Мы с Приймаком обернулись, а я даже вздрогнул. Там стояла хозяйка квартиры. Взъерошенная, в халате, она показалась мне похожей на какую-то грустную птицу. ("С куриными лапами", - сказал кто-то во мне, и мурашки побежали у меня по спине.) Лицо ее было сонным, она, кажется, даже покачивалась, но голос женщины звучал довольно внятно:

– Кто-то говорил у меня в голове, еще до того, как все началось... в тот вечер... Я уже засыпала... Женский голос в голове: "Я Ева... Я хочу быть здесь... Впустите меня... Впус..."