Финал ужасный для первой бывшей красавицы, и наблюдает его женщина, отдавшая молодые годы государственной службе и независимая ни от кого. Наблюдает с большим сочувствием и болью в сердце, ведь начало жизненного пути было и у той и у другой одинаковым: добрые родители вознамерились выдать любимую дочь за приглянувшегося им молодого человека. Здесь всё обычно, всё стандартно для дворянской семьи начала XIX века. Муж и жена Г*** в «Игре судьбы…» спокойно обсуждают эту ситуацию между собой: «…надобно пристроить её! Как она будет уже замужем, тогда мы можем ожидать покойно конца: долг свой исполнили…»

Нашим современникам даже трудно представить себе ту степень дискриминации, которой подвергались женщины в эту эпоху. Например, женщина не могла получить ни общего (девочек не принимали в школы), ни тем более специального образования; не могла занимать должности на государственной службе, не могла избирать и быть избранной, не могла свидетельствовать в суде. По семейному праву при дележе наследства (если не имелось специального завещания) сын получал десять его долей, а дочь умершего лишь одну – одиннадцатую. Положение женщин в обществе определялось её ролью по отношению к мужчине. Она могла быть только «девицей» (за неё отвечали и ею распоряжались родители или её опекуны); «женой» (все имущественные и иные права переходили к мужу); «вдовой» (женщина получала относительную свободу и независимость, и недаром императрица Екатерина Великая любила называть себя «бедной вдовой»).

Особенно тяжёлым было положение «девицы». Пользуясь современным термином, его можно назвать «подконвойным содержанием». Незамужняя девушка или женщина не имела права без сопровождения родственников, знакомых или слуг даже покидать пределы дома или усадьбы. Это угнетение Надежде Андреевне казалось более жестоким, чем солдатская служба в рядах императорской армии. Она сравнивает одно с другим в своей «Кавалерист-девице…» и пишет:

«Сколько не бываю я утомлена, размахивая целое утро пикою – сестрою сабли, маршируя и прыгая на лошади через барьер, но в полчаса отдохновения усталость моя проходит, и я от двух до шести часов хожу по полям, горам, лесам бесстрашно, беззаботно и безустанно! Свобода, драгоценный дар неба, сделалась уделом моим навсегда! Я ею дышу, наслаждаюсь, её чувствую в душе, в сердце! Ею проникнуто мое существование, ею оживлено оно! Вам, молодые мои сверстницы, вам одним понятно мое восхищение! Одни только вы можете знать цену моего счастия! Вы, которых всякий шаг на счету, которым нельзя пройти двух сажен без надзора и охранения! которые от колыбели и до могилы в вечной зависимости и под вечной защитою Бог знает от кого и от чего! Вы, повторяю, одни только можете понять, каким радостным ощущением полно мое сердце при виде обширных лесов, необозримых полей, гор, долин, ручьев, и при мысли, что по всем этим местам я могу ходить, не давая никому отчета и не опасаясь ни от кого запрещения, я прыгаю от радости, воображая, что во всю жизнь мою не услышу более слов: ТЫ ДЕВКА, СИДИ, ТЕБЕ НЕПРИЛИЧНО ХОДИТЬ ОДНОЙ ПРОГУЛИВАТЬСЯ! Увы, сколько прекрасных ясных дней началось и кончилось, на которые я могла только смотреть заплаканными глазами сквозь окно, у которого матушка приказывала мне плесть кружево…» [53]

Избавиться от родительской опеки и строгого надзора можно было одним способом – выйти замуж. Тогда женщина становилась хозяйкой дома, и, хотя юридически власть в этом доме принадлежала хозяину-мужчине, фактически управлять всем, так сказать, вести дом могла и одна женщина. Потому девушки из благородных семейств стремились выйти замуж пораньше. В руки юных, порой 16-18-летних жен попадало довольно сложное хозяйство: многокомнатные особняки, наполненные, как бы теперь сказали, антикварной мебелью и предметами роскоши, прилегающие к поместью или усадьбе сады, оранжереи, огороды, всевозможные подсобные службы и целый штат крепостной прислуги, которую надо было одевать, кормить и организовывать ее работу.

Правильно, хорошо вести дом умели далеко не все, и об этом особенном искусстве писал один из современников: «Английский лорд или просто богатый джентльмен женился в Париже на балетной фигурантке – fille de ballet. У него большое поместье в Ирландии, вот они и переселились сюда на житье… Кажись богатый, большой дом – а все как-то у них не клеится. Он больше походит на жилище студента с гризеткою в шестом этаже, чем на семейную обитель джентльмена. Во всем какой-то беспорядок, распущенность, неряшество. Знаешь, в доме, где есть благовоспитанная умная женщина, добрая мать семейства, слышишь какое-то благоухание семейной жизни, везде виден порядок, чистота, изящный вкус; а тут, напротив, везде видна гризетка. Что ни говори, а эти неравные браки никуда не годятся…» [54]

Девушек-дворянок с детства готовили к роли, прививая им мысль, что единственное предназначение женщины в мире – быть женой, матерью, хозяйкой дома. С этой точки зрения, брак, замужество – тем более по выбору родителей – представлялись юным прелестницам чем-то вроде суровой обязанности, службы, которую они должны выполнять добросовестно и с полной отдачей сил.

Младшая современница Н.А. Дуровой Анна Алексеевна Оленина (в замужестве – Андро, 1808–1888) в годы своей юности вела дневник. Он стал достоянием истории потому, что за Олениной в 1827–1828 годах ухаживал А.С. Пушкин и даже сделал ей предложение руки и сердца. Но родители девушки, принадлежавшие к высшему петербургскому обществу, не дали своего согласия на этот брак. «Он был велтопаух (вертопрах), не имел никакого положения в обществе и не был богат» – так много лет спустя объяснила этот отказ сама А.А. Оленина. Но в 20 лет, размышляя о предстоящем замужестве, Аннет (так она себя называла) записала в своём дневнике следующее: «Буду ли я любить своего мужа? Да, потому что перед престолом Божьим я поклянусь любить его и повиноваться ему. Но по страсти ли я выйду? Нет!.. Никогда уже не будет во мне девственной Любови, и ежели я выйду замуж, то будет любовь супружественная. И так как супружество есть вещь прозаическая, без всякого идеализма, то рассудок и ПОВИНОВЕНИЕ мужу заменят ту пылкость воображения и то презрение, которым я отвечаю теперь мужчинам на их высокомерие и МНИМОЕ их преимущество над нами. Бедные твари, как вы ослеплены! Вы воображаете, что управляете нами, а мы… не говоря ни слова, водим вас по своей власти – она существует и окружает вас… Ум женщины слаб, говорите вы? Пусть так, но рассудок её сильнее. Да ежели на то и пошло, то, оставив в стороне повиновение, отчего не признаться, что ум женщины так же обширен, как и ваш, но что только слабость телесного сложения не дозволяет ей выказывать его…» [55]

Вероятно, оставив в стороне чувства и думая лишь о повиновении сначала – родителям, затем – мужу, выходили замуж в 1800-е годы многие сверстницы и погодки Надежды Андреевны. Судьбы некоторых из них хорошо известны. Отношения с мужьями, которые, как правило, были на 10–15 лет старше их, у девушек складывались по-разному.

Например, Маргарита Нарышкина (1781–1852) в 16 лет вышла замуж за известного в Петербурге красавца и богача П.М. Ласунского. Брак оказался неудачным. Легко получив развод, она вернулась в родительский дом и в 1806 году вторично вышла замуж – теперь за генерал-майора Алексея Алексеевича Тучкова (1777–1812), который погиб в Бородинском сражении. На месте его гибели Маргарита Михайловна на свои средства построила храм, и это был первый памятник, установленный там в память воинов, «убиенных на поле брани». Затем, приняв монашеский постриг под именем Марии, она стала первой настоятельницей Спасо-Бородинского монастыря и завещала похоронить себя рядом с мужем.

Дочь орловского предводителя дворянства Елизавета Егоровна Цурикова (1786–1847) в 16 лет вышла замуж за 33-летнего генерал-адъютанта Евграфа Федотовича Комаровского. До свадьбы жених видел невесту всего лишь несколько раз, но браком остался очень доволен: Елизавета Егоровна принесла ему в приданое несколько деревень с крепостными крестьянами. Дело в том, что Комаровский, входя в круг лиц, приближенных к императору Александру I, сам не имел значительного состояния. Чувство признательности к супруге он сохранил на всю жизнь и впоследствии писал: «Меня несказанно утешила неожиданным своим приездом ко мне жена моя, графиня Елизавета Егоровна, в Житомир в ноябре месяце, едва оправившись после родов сына Павла; она мне оказала в сем случае знак примерной привязанности, пренебрегая все опасности в дороге, где проходили беспрестанно войска, и по следам почти неприятельских мародёров, претерпевая ужасный недостаток в пище…» [56] .