Идиоты! Они, я!

Хрен с вами!

Сходить в туалет — и спать. Точно! В туалет…

…совсем дурой стала.

В сторону огорода. Несмело открыла перекошенную деревянную калитку — и свернула налево. Даже свет Луны не особо спасал. Едва ли не на ощупь пыталась добраться до дощатого сортира. Что будет дальше — мне самой уже жутко. Главное, не провалиться… а то буду, как та девочка из лагеря — «легенда Интернета»: и смех и грех…

Черт! Мать тв… то ли яблоко гнилое, то ли кто-то не успел, али не рискнул. Проехалась, поскользнулась — но не упала.

Держись, Некит! ДЕРЖИСЬ!

А то точно… на веки вечные западешь Мирону в сознание… вот только не как красавица, а как колоритное… пахучее чудовище.

Еще немного, еще рывок — и вот оно… пугающее бездной жути, сооружение…

* * *

Удача. Хоть в этом везение было на моей стороне.

Наивная. Не успела и пары шагов сделать от местной «усыпальницы», как тотчас едва ли Богу душу не отдала — дюжее, двухметровое пьяное чудовище до чертиков напугало. Почти сразу и признала — Майоров. Стоит, улыбается, разведя руки в стороны:

— По такой темени — и одна бродим. Чего так?

Пытаюсь увильнуть, но большие ручища, как и размах объятий, явно не дают свершить «глупость».

— Ты куда?

— Спать…

— Ну… а я?

— Что ты? — тихо (лживо) смеюсь, пытаясь отшутиться, ослабить бдительность — и все же удрать. — К жене своей иди.

— Ну… — обижено протянул. — К ней я всегда успею. Ни-ик… ну, куда ты… Глянь! — Крепко сжал меня одной рукой за талию, притискивая к себе, а второй повел около: — сколько звезд, а Месяц как светит! Романтика! Лето…

— Так-то уже сентябрь, — заливаюсь иронией.

— Да куда там? Как тепло! И еще зелено! А запах, запах ночи-то какой! Чувствуешь?!

— Ага, сортира, — ржу.

— Ну… блин… Че ты? — качнул разочарованно головой. Глаза в глаза. — Ну… пошли погуляем?

— Вить… — сдержано, добро. Упрашивая. — Иди спать… а.

— С тобой, — загоготал, — пойду.

Сжал сильнее в своей стальной хватке.

Пристальная борьба взглядов.

Скривилась я невольно — но то ли и не видно, то ли все равно. Миг — и враз стал приближаться к моим губам своими.

Тотчас моя отчаянная попытка вырваться, оттолкнуть.

— Не надо! — отворачиваюсь.

— Ну, зайчонок… Ты чего?

Аж полосонуло по сердцу. Отчего движения мои стали куда стремительнее, напористее. Грубыми, злыми.

— ОТПУСТИ! — дерзко.

— Ласточка… ну не сопротивляйся.

Лезет со своими слюнями ко мне, душа заодно жутким амбре.

Морщусь, рычу. Попытка заехать по его тестикулам — но идиотично вышло, тщетно.

— Я же добрый, ласковый… ты чего? Тебе понравится… обещаю. Ни одна не жаловалась.

— МАЙОРОВ! — едва ли уже не ором. — ОТВАЛИ!

— Маленькая моя… — скатились лобзания по шее.

Мерзко, жутко… убивающе. Совокупляясь с прошлым — до визга, до помутнения изводит.

— Тебе Рожа не простит! — рычу на ухо, ногтями своими сгрызаными пытаясь вонзится в кожу и хоть немного как-то того отрезвить.

— А мы ему не скажем… — шепчет заговором в ответ.

— Я тебе в дочь гожусь, не смущает?

— Ни капли… — и снова лезет своими противными губами к моим.

Сукин сын… остается лишь визжать — и позорить себя на всю… или…

Ва-банк.

— Ну, смотри. Сам потом перед Мирой отвечать будешь.

Обмер тотчас. Рука сплыла с моей груди ниже. Немного отстранился:

— За что? — грубо.

— А то не видно.

— Не понял… — заморгал нервически, — а вы че?

— Все ты понял, — вполне серьезно, грубым рыком, а в душе уже ком страха ежом ворочается: если где палку перегну или не туда сверну (ведь это его друг, едва ли не брат), то узнает, поймет, что заливаю. — И не думаю, что его обрадует то, что тебе досталось… раньше, чем ему.

— А Рожа ж… — растеряно, явно пытаясь докопаться, наковырять, что вру.

— А то Мирашеву Федькино слово помеха.

— Так он же… эту сейчас.

— Много, не мало, да? — язвлю, лживо (едва не плача) улыбаясь. А в горле дерет обида. Но хватка ослабла, невольно руки поползли вниз ублюдка. — Только молчок, хорошо? — ухмыляюсь, шаловливо приставив палец к губам. Играть, так играть… даже если и клоуну смертельно больно.

Скривился вдруг, ядовито ухмыляясь:

— Ай-да… Рогожины. Одна лучше другой.