Шрифт:
Геннадий вышел в коридор и глядел им вслед, пока они не вышли из дома.
На улице было тепло, цвела магнолия. «Здесь не бывает комаров, – подумала Лидочка. – Наверное, давным-давно здешние комары заключили с людьми соглашение, что не будут их кусать, а люди не будут их давить. Вот и живут…»
– Знаете, тетя Лида, – сказала Иришка, – я тут ломала голову, ломала, и у меня получается, что им нет смысла оставлять мою маму в живых. Это опасно и ничего им не дает. Узурпаторша есть, зачем пугать себя и окружающих…
– Не пугай меня.
– Ага, по тону слышу, что вы тоже так думали.
– Тебе не страшно?
– Мне страшно. За папу страшно. В самом-то деле он до сих пор маму любит. Он чудак, он не очень хороший, но придумал себе правила: я люблю Аллу, я люблю ребенка, я люблю маму… А он кого-нибудь может любить?
И тут сбоку зашуршали кусты. Иришка, взвизгнув, отпрянула. Из кустов вырвался Слава.
– Я могу любить! – сказал он театрально. – Я нечаянно подслушал страшные подозрения, которые раздирают твою душу!
– Фазер, не говори красиво, – поморщившись, сказала Иришка. – У нас с тобой мир, мы в одной лодке.
Они медленно шли к детскому парку. Лидочке было неловко. Она подслушала и подсмотрела то, чего ей видеть не хотелось.
– Завтра с утра я ставлю вопрос ребром, – сказал Слава, немного успокоившись и, видно, отнеся слова дочери на счет нервного срыва. – Или они освобождают Аллу, или я принимаю меры. Хватит. Уже больше недели она у них в плену. Я сделал все, что они требовали, элементарные договорные отношения требуют взаимных уступок, разве я не прав?
– Ты всегда прав, папочка, – мрачно сказала Иришка.
Сзади послышался частый топот.
– Ну вот, – сказал Слава. – Видишь, как они нас уже боятся.
И в самом деле за ними несся Геннадий. Бежал он красиво, широко, затормозил метрах в трех.
– А ты, Славик, как ускользнул? – спросил он. – Чтобы больше таких штучек не повторять! А то сбежишь в Лондон – где нам тебя искать?
Слава поднял палец и строго сказал:
– Завтра – вы слышите?! – завтра я поднимаю вопрос о немедленном освобождении матери моего ребенка.
– Вот завтра и поговорим, – сказал Геннадий. Он успокоился – никто из его стада в лес не сбежал.
Они вернулись в дом. Алла ждала у двери, курила на улице. Оранжевый огонек сигареты разгорался, когда она нервно затягивалась, и зловеще освещал ее лицо.
В доме было слышно, как шуршат, возятся в своей норе несчастные Кошки.
Видно, они раскладывали вещи, обреченные ждать, когда ситуация развяжется и хозяев отпустят домой.
Лидочка поднялась к себе. Ей больше не хотелось ни с кем разговаривать.
Но не тут-то было.
Через час заявилась Валентина и стала жаловаться на свои несчастья. Она рассказала Лидочке про неудачное путешествие в Хитроу, причем Лидочке все время приходилось делать поправки. Валентина не лгала, но рассказывала о бегстве со своей точки зрения. Так она все видела. Так запомнила.
– Что будет, что будет?! – повторяла она. – Скоро нас отпустят, Лидия? Ведь мы можем не пережить, честное слово. У нас здоровье никуда не годится. Они отпустят Аллочку, а? Или порешат ее?
– Я не знаю, – сказала Лидочка.
– А я чего боюсь, – заметила прозорливая Валентина. – Я боюсь, что они теперь за Славика примутся. Он как жертвенный агнец, честное слово. Он ведь для них бумаги подписал – значит теперь не жилец.
– Нет, – уверенно сказала Лидочка. – Это не в их интересах. Им нужно, чтобы все обошлось без жертв.
– А нас-то не жалеют, – вздохнула Валентина.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Потом, для инспектора Слокама, Лидочка старалась воспроизвести свои чувства и ощущения той ночи. Но трудно словами передать собственные ожидания, страх, переживания, звуки и шорохи, которые ползали по дому.
Лидочка, как ей казалось, в ту ночь вовсе не спала. На самом же деле она много раз просыпалась. И порой не знала отчего.
– Подъезжала ли к дому машина или машины? – спрашивал инспектор Слокам.
– Кажется, подъезжала. Но я не могу сказать когда и останавливалась ли она у наших дверей.
– Слышали ли вы голоса?
– Разумеется. И, кажется, не раз. Но не знаю, было ли то наяву или во сне.
– Шаги в доме, движение?
– Да, конечно. Но не помню когда.
Все было той ночью как в кошмаре. Ни в чем нельзя быть уверенным.