Ибн-Сина всегда старался говорить просто и коротко. Он говорил ровно час, и за этот час не двинулся с места, не шевельнулся ни один человек.

Эмир Ала уд-Даула сидел довольный. Перед собранием он долго спрашивал Абу Али, где садился хорезмшах на своих «академиях» — посередине ли или у стены. А может быть, ему приносили специальный трон?

— Нам кажется, что аш-шейх ур-раис проявил глубокие познания в области математики, — сказал Ала уд-Даула. — В честь первого выступления мы решили одарить шейха еще одним дорогим халатом.

Ибн-Сина поклонился.

Несколько человек хотели задать вопросы.

— Как, разве в академии хорезмшаха было принято задавать вопросы? — удивился Ала уд-Даула.

— Да, там часто задавали вопросы друг другу.

— Хорошо, задавайте и вы, желающие.

Молодой человек, очень бледный, худой, заикаясь от волнения, спросил Ибн-Сину об «Альмагесте» — астрономической книге Птолемея.

— Верно ли, что шейх в своем изложении «Альмагеста» по-иному истолковал многие положения Птолемея и включил в «Альмагест» десять новых фигур различного вида, а также добавил в конце книги такие вещи по астрономии, о которых раньше никто не знал.

— Это так, — сказал Ибн-Сина, — но, может быть, об этом лучше рассказать в следующий раз. Сейчас поздняя ночь.

Все стали просить, чтобы Ибн-Сина рассказывал сейчас. Потом замолчали, посмотрели в сторону эмира.

— Пусть рассказывает, — махнул рукой эмир.

Ибн-Сина говорил еще часа полтора. Увлекся, перешел к арифметике и рассказал о тонкостях, которые он добавил в нее. Потом рассказал о музыке, о том, что музыку можно исследовать с помощью математики. Даже напел короткий мотив, чтобы было понятней слушателям.

— Многое из того, о чем вы сегодня слышали, — сказал в конце выступления Ибн-Сина, — затронуто в моей «Книге исцеления души», которую я на днях окончил.

Расходились рано утром. Даже сам эмир Ала уд- Даула досидел до конца собрания.

— Кажется, подобного собрания не было в Исфагане за всю жизнь, — говорили ученые.

— Не только за нашу жизнь, — говорили другие. — За жизнь Исфагана такого собрания не было.

Конечно же, Ибн-Сина и в Исфагане продолжал принимать больных.

Он заканчивал третью книгу «Канона». В последние годы у него накопилось много новых наблюдений. И он решил внести дополнения в первые две книги.

Случай с одним больным в Исфагане был таким редкостным, что о нем стали рассказывать во многих городах.

Знатный человек, двоюродный брат самого эмира Исфагана, сошел с ума.

Он вообразил себя коровой, стал бегать по комнатам своего богатого дома, громко мычать.

— Зарежьте меня поскорее! — кричал двоюродный брат эмира. — Сварите из меня суп! Я корова! Я корова!

Он отказался есть нормальную человеческую пищу.

— Я корова! — кричал он. — Я жирная корова. Я не ем мяса!

Он стал быстро худеть. И уже перестал бегать по комнатам, бодать слуг, а лишь лежал и жалобно мычал.

О болезни доложили эмиру Ала уд-Даула.

Больного лечил свой врач, но болезнь была такой странной, что врач ничего поделать не мог.

На беседе с Ибн-Синой Ала уд-Даула сказал:

— Мне трудно обращаться к тебе со своей просьбой. Возможно, болезнь моего двоюродного брата неизлечима. Так говорят все врачи. И все-таки я прошу заняться его лечением. Этот семейный позор мы уже скрываем несколько месяцев. И если тайна разойдется по городам, во всех городах станут смеяться над моим родом.

Ибн-Сина вызвал врача, который лечил больного. Подробно расспросил о болезни. Вызвал слуг и с ними тоже поговорил. Потом сказал:

— Идите к своему больному и передайте, что вы были у мясника и просили зарезать корову. Скажите ему, что мясник скоро придет.

Домашние вернулись, рассказали все сумасшедшему хозяину. Сумасшедший обрадовался, замычал веселее.

Ибн-Сина надел лучшие свои одежды, позвал двух слуг и отправился в дом больного.

Войдя в комнаты, он взял в руки огромный нож и зычно закричал:

— Где здесь корова, которую надо зарезать? Выведите ее на двор, я ее там зарежу!

Больной, услышав эти слова, заревел из глубины комнат.

— Принесите веревки и свяжите корове ноги! — продолжал важно командовать Ибн-Сина — Сделайте все, как положено.

— Я сам! Я сам! — замычал больной.

Он даже поднялся от радости, хотя последние два дня совсем не вставал, вышел во двор и лег на бок.

Ибн-Сина подошел к нему, присел и поточил нож о нож. Потом он пощупал больному бока. Потом поднялся и сказал: