Эмир Ала уд-Даула укрывался километрах в десяти от города.

— Ты скажи мне, — спрашивал он у Ибн-Сины, — неужели все пропало? Неужели я потерял власть, а дети мои станут базарными бродягами?

— Я попробую написать Масуду письмо, — предложил Ибн-Сина. — Я знаю, что у него в последние годы нелады с отцом, с султаном Махмудом. Может быть, удастся сыграть на его самолюбии.

Ибн-Сина ушел писать письмо.

Внезапно его позвали назад.

— Важная новость, — сказал Ала уд-Даула. — Только что прибыл мой разведчик, послушаем, что он скажет.

— Сегодня Масуд получил тайное и срочное послание от своей тетки, от сестры султана. — Разведчик стал пересказывать послание. — «Наш государь, султан Махмуд, в час предвечерней молитвы, в четверг, когда оставалось семь дней до конца месяца раби ал-ахир, скончался, да смилуется над ним аллах, и счастье слуг его пришло к концу. Мы вместе со всем гаремом находимся в газнийской крепости и послезавтра объявим о его смерти…»

— Пожалуй, мы спасены, — сказал Ибн-Сина. — Сейчас Масуду будет не до похода на Багдад и не до захвата власти в нашем городе.

— Почему ты так считаешь? — спросил эмир.

— Масуд — старший сын, и власть должна перейти к нему. Но султан завещал трон среднему — Мухаммаду. Мухаммад займет трон, а Масуд кинется этот трон отнимать. Так что я пойду и перепишу письмо заново.

Все случилось так, как предполагал Ибн-Сина.

От Масуда через несколько дней прибыл посол.

Он объявил, что Масуд оставляет правителем Исфагана Ала уд-Даула. Пусть только Ала уд-Даула платит ежегодно налог.

Масуд прислал для Ала уд-Даула почетный халат и жалованную грамоту.

— А у Масуда есть важные дела в Газне, и он уходит туда со всем войском, — так передал посол.

— Твое письмо возвратило мне власть, — повторял по дороге Ибн-Сине воспрянувший духом эмир.

Ибн-Сина подъехал к дому один.

Дом был пуст.

Ибн-Сина недоуменно осмотрел голые стены, пол. Кому-то могли понадобиться ковры — это понятно. Кто-то захотел прихватить утварь — это тоже понятно.

Даже чернильницу увезли с собой люди Масуда.

Это все поправимо.

Но грабители увезли с собою «Книгу справедливости». Все двадцать томов. Ту самую книгу, которую Ибн- Сина начал писать сразу после «Канона».

Эту книгу он вынашивал в сердце своем многие годы.

Эта книга была приговором всей западной и восточной философии, всем законам черной, яростной жизни.

И вот, как будто по иронии, жизнь еще раз доказала Ибн-Сине свою несправедливость. Навсегда пропала именно эта книга — «Книга справедливости».

Ибн-Сина сел на холодный пол.

И так одиноко ему стало. И руки ослабли, устали, и ноги вот подогнулись.

Пусто кругом. Одиноко и пусто.

Зачем, для кого он писал свои многотомные книги? Кто читает их? Несчастная сотня грамотных людей в городе.

А потом приходит правитель, повелитель алчных воинов, и сажает этих ученых в ямы, выгоняет из дому. И книги горят, исчезают.

Так много все рассуждают о силе познания, о торжестве разума. А сила — вот она, в жестокости. И торжествует не разум, а невежество, злое, тупое невежество.

Да будет ли когда-нибудь время, когда они, ученые, станут необходимыми людьми. Когда правители будут советоваться со знаниями, а не со своей дикой волей. И весь мир будет объединен в единое, общее, справедливое государство. Без войн, захватов и убийств.

Но надо все-таки подниматься… Ведь завтра сюда придут ученики. И надо будет говорить им что-то о пользе знаний.

В последние годы здоровье Ибн-Сины ослабло.

Когда-то он написал книгу о желудочных коликах.

Теперь сам он страдал этой болезнью.

Ибн-Сина лечил себя успешно, до тех пор, пока Ала уд-Даула, находящийся в походе, не вызвал его к себе.

Врач, который готовил лекарство по рецепту Ибн- Сины, бросил в лекарственную смесь в пять раз больше семян сельдерея, чем полагалось. Возможно, он сделал это нечаянно, не по злому умыслу. Но от такого лекарства язвы в желудке и в кишечнике, которые уже стали затягиваться, снова открылись, увеличились в размере.

Рядом с Ибн-Синой не было ни одного близкого человека.

Джузджани, который обязательно бы спас своего учителя, остался в Исфагане.

Ибн-Сина догнал эмира Ала уд-Даула по дороге в Хамадан. Он был слаб, и его несли в паланкине.

Он уже не принимал лекарств.

«Управитель, управляющий мною, бессилен управлять, и ныне бесполезно лечение», — сказал он самому себе.

Полузнакомый человек написал с его слов завещание. Все свое имущество Ибн-Сина велел раздать беднякам, слуг отпустить на волю.