Отчаяние росло в нём изо дня в день.

В каком-то полубессознательном порыве он стал больше готовить.

– Посмотри, Хельга, - с нежностью думал он, осторожно растирая мягкими пухлыми пальцами стебелёк укропа, чтобы вызвать его естественный аромат, и укладывая его между маленькими круглыми жёлтыми картофелинами, бока которых блестели в растопленном сливочном масле. – Разве не столь же это красиво, как прибрежные камни, залитые солнцем? А вот и трава, скромная, с трудом пробивающаяся и выживающая в коротком северном лете упорная норвежская трава. Разве хуже это всего, что ты так любишь?

И делал чай, удивительный чай, лёгкий и прозрачный, в котором плавали синие цветки васильков с раскрывшимися лепестками и оставлявший на губах еле слышный привкус мёда.

Он любил готовить и до этого, но сейчас умение это, подстёгиваемое исподволь терзавшей его, неосознаваемой ревностью, постепенно стало набирать обороты и за недолгое время развилось до уровня мастерства. Он приобрёл кулинарные книги. В них рассказывалось про жирные, сытные русские блюда, про ломящуюся от названий трав армянскую кухню, про индийские блюда, многосоставные и гипнотические. Август проводил часы на форумах, читая уточнения, комментарии, рекомендации, хитрости в приготовлении того или иного сложного блюда.

Днём по субботам и воскресеньям, когда Хельга пропадала на тренировках, Август ходил на мастер-классы. Он научился готовить осьминогов, кальмаров, креветок и каракатиц так, как это делают в Греции, узнал, как делать тесто для сингапурских паровых пельменей и сохранять сочность при приготовлении сатэ, какую зелень добавлять в шопский салат и какой сыр использовать для мусаки. Внезапно открывшийся ему мир мастерства, позволявшего из простых продуктов создавать комбинации невероятных, впечатывающихся в память, как головокружительные скалистые пейзажи, вкусов, увлек и потряс его. Он учился и узнавал всё больше, и был бы, вероятно, счастлив, если бы не горькое и беспомощное воспоминание о том, что побудило его заниматься этим.

***

Скольжение по забытью уткнуло его в какую-то черную, плотную массу, окутавшую его всего. Он не мог вдохнуть, и его резко выкинуло из сна. Но более страшным было то, что, даже проснувшись и осознав это, он всё ещё не мог вдохнуть. Он резко вскинулся над кроватью, сев в изгибе и опершись на ладонь левой руки: лёгкие были заполнены бронхитной мокротой. Судорожный выдох ни к чему не привел: не было воздуха, который он мог бы выдохнуть, чтобы откашляться. Мужчину на кровати охватил панический, животный ужас: неужели тогда, во сне, когда он даже не осознавал себя, был его последний вдох, и он не знал об этом, а теперь он должен умереть?

Несколько давящих движений диафрагмой, полусокращений-полусудорог без возможности сделать даже выдох – и тишину комнаты разрезал глухой сип. Ему всё-таки удалось вдохнуть.

С проступившими от удушья слезами, всё ещё кашляя, Август уткнулся лбом обратно в подушку, ощущая прилив внезапно нахлынувшего счастья. Дыхание, на которое даже не обращаешь внимания в обыденной жизни… И вдруг. О счастье дыханья, мелькнула у него в голове когда-то переделанная им фраза из «Травиаты».

Плечо его левой руки было больным. Врожденный вывих, который, в принципе, позволял совершать ему весь диапазон обычных движений, но давление или нагрузка на который на следующий день заставляли расплачиваться тянущей болью в плечевом суставе. Сейчас он отлежал руку, проведя несколько часов во сне, навалившись на неё всей массой грузного тела, и ему пришлось снова встать, потряся ею в воздухе, чтобы боль хоть немного ослабла.

Рука доставляла ему много страданий, иногда ввергая его в беспомощное раздражение от ощущения несправедливости и неизбежности преследующей его боли. Сейчас же, после нескольких секунд невозможности вдохнуть, всё это показалось ему ничтожным.

Погрузившись головой в мягко обхватившую затылок подушку, ощущая теплую шерсть верблюжьего одеяла над собой и приятную гладкость чёрных простыней (ему казалось, что постельное бельё темных цветов выглядит более стильно), Август вновь начал дышать размеренно, возвращаясь в сон. Изредка кашель заставлял шевелиться лежащий во тьме силуэт, но это больше не будило его.

***

Перед ним расстилалось кажущееся бесконечным белое пространство. Небо было ослепительно чистым, без единого облака. Стояла тишина.

Он ступает, ощущая, как хрустит и спрессовывается под его ногами песок.

Вода была мокра насквозь, песок насквозь был сух.

Давно позабытые детские стихи всплывают у него в голове, прокручиваясь в однообразном, идущем по кругу мотиве.

Приседает на корточки, протягивает руку, забирает щепотку песка: бело-прозрачного и неправильной формы. Песок оказывается солью; пространство вокруг него – огромный белый солончак, какие он видел на иллюстрациях в школьных книгах про Америку.