Они спокойно ужинали в тёплом свете лампы, обмениваясь, как всегда, какими-то незначащими событиями дня. Ничего особенного в рассказываемом не было, но каждого из них успокаивали мелочи, которые сообщал ему другой: как если бы подчёркивая совершеннейшую обыденность и неизменность, что всё осталось по-прежнему и сегодняшний день похож на предыдущий.

Так казалось Августу. Предвкушая восхищение и благодарность Хельги, он отрезал кусок пирога, положив тёмно-снний треугольник на блюдце и поставив перед ней. Налил дымящийся чай в фарфоровую кружку, всю в волнистой ребристости.

Ему хотелось бы, чтобы так было всегда. Чтобы Хельга никуда не уходила, а ему не приходилось бы беспокоиться, с кем она и интереснее ли ей там, где она сейчас, чем с ним.

– Может быть, ты бросишь регату? – тихо произнёс он, но в голосе его слышалась настойчивость и какое-то давление, которое он иногда, если хотел, умел вкладывать в свои слова.

– Ты серьезно? – вскинула на него взгляд Хельга, даже не прервав движение маленькой ложечки, уже воткнутой в пирог.

– Конечно, - продолжил Август, ободрённый её реакцией и решивший, что сейчас настал подходящий момент довести идею до конца. – Мы могли бы ужинать так каждый день. И тебе не приходилось бы таскаться бог весть куда, на холод, с этим испанцем.

Последнее слово Август произнес с лёгким оттенком презрения. Южные нации казались ему чем-то сродни животным, не умеющим контролировать свои эмоции.

– Да ты и сама должна понимать, - начал произносить он, слегка выпятив нижнюю губу, как всегда, когда ему казалось, что его внимательно слушают, от чего он ощущал некую самодовольную уверенность. – Такое времяпрепровождение…

Раздался резкий звон ложки, с силой положенной на блюдце. Поток речи Августа затих, он уловил на себе внимательный, прямой взгляд Хельги.

Такой он редко видел свою Хельгу, но такой он её боялся.

Она сидела с жёсткой, идеально прямой спиной, как у аристократки, и бросала ему слова, от которых ему хотелось съежиться. Словно с каждым словом падала стена созданного им уютного мира: одна, другая, срывался потолок – и он оказывался на бетонной поверхности высотного здания, в темноте, один, на ледяном ветру.

Хельга была спокойна и говорила размеренным, предельно жёстким тоном, как будто отчеканивая давно обдуманное и решенное.

– Мне надоело всё это, Август. Ты вмешиваешься в мою жизнь. Ты душишь меня. Я давно уже не испытываю любви к тебе и не хочу дальше тебя обманывать. Наши отношения давно уже превратились в болото.

Слова, произносимые ею, врезались в него чётко и точно, как метательные ножи, не оставляя никакого сомнения в том, что ему это послышалось. Хельга проговаривала то, что давно и смутно уже ворочалось в его собственной душе, но что он никогда не решился бы выпустить на свет. Болото. Он действительно пытался заставить её утонуть, застрять, - так, чтобы она уже больше никогда не выбралась. Жестоко, разве это жестоко или значит душить, если он делает это лишь ради любви?

Он сидел, понурившись, бессознательно втянув голову в плечи, и не произнес ни слова.

– Прости, Август, - уже чуть более мягким тоном, словно тронутая его бездействием, произнесла Хельга. – Но кто-то должен был это закончить. Ты мне действительно очень нравился, но мы должны идти дальше. Я надеюсь, ты найдешь того, кто тебе подходит.

Август рассеянно кивнул, как будто соглашаясь. В действительности он боялся произнести хоть слово, боясь, что голос задрожит и он будет выглядеть ещё более жалко.

Хельга подошла, быстро поцеловав его в щёку, и вышла из гостиной тем же уверенным, чётким шагом, каким ходила всегда. Несколько секунд шуршало пальто, потом раздался звук захлопнувшейся входной двери.

***

В комнату Август прошёл, даже не включив свет. Тяжело опустился в кресло, ощутив боль в колене. Кончик пледа всколыхнулся и подтянулся с пола, продавленный его весом. Рука сама собой нащупала пульт от телевизора, он бессмысленно нажал на кнопку какого-то канала. Экран вспыхнул, и из телевизора полился мерный голос диктора. «Кокосовые крабы проделывают путь в сотни тысяч километров к местам размножения… И лишь немногие из них достигнут цели».

Невидящими глазами уставившись в экран, на котором копошились коричневые создания, терпеливо пересекавшие полпланеты, Август поправил кромку смявшегося на ручке пледа. Голос вещал и вещал, кокосовые крабы решительно ползли куда-то. Его подбородок опустился на грудь, под лицом образовались складки, а тело опало в кресло. Под треск ножек крабов он погрузился в тот же странный, сияющий пустой белизной сон про солончак, что приходил к нему ночь за ночью.

Не видно было в небесах ни птиц, ни даже мух.