Но всё это померкло на фоне того сокрушительного факта, что пугало наконец-то опустило голову в тарелку и до конца обеда больше не взглянуло на своего потенциального работника ни разу.

«Чудны дела твои, Господи, — принялся Джейми соединять кусочки картинки воедино, но у него ничего не получилось. — Что-то тут не так», — сделал он гениальный вывод.

После обеда парень с нетерпением ждал вестей от братьев МакКензи, и действительно как смерклось, его повели опять в библиотеку.

На этот раз седовласый Колам сидел один в кресле возле стеллажей с книгами.

— Итак, вот что мы знаем, — положил он ладонь на страницу какого-то старинного издания, лежавшего у него на коленях. — Наш человек бежал от капитан Рэндолл.

«Ай да фея», — успел порадоваться пленник.

— Поэтому ты едешь к нашей племянниц Лалли, но мужем.

Джейми замер.

— Ч-ч-что? — он буквально задохнулся, будто его бросили в ледяную прорубь. — К-к-кем?

— Мужем.

Теперь у парня уже и кровь остановилась в жилах, словно тоже захотела прислушаться: уж не послышалось ли ей часом.

«Да в конце-то концов, какого чёрта!»

— Жениться на этом чучеле? — показал он пальцем на дверь. — Вы хотите, чтобы я сам повесился? Своими руками? — резко развернулся Джейми к Коламу всем корпусом, слегка навис над ним и потряс раскрытыми ладонями.

Мужчина не отреагировал на слово «чучело», что показало его полное согласие с эпитетом.

— Будешь, — спокойно кивнул он. — И не благодари. Для ребёнок бродячих певцов сделаться господин — удача очень. Это редко. Ты будешь держать Лаллиброх, а Лалли — дом. Ты её понравился. Такого ещё не было.

— Да уж, конечно! — воздел руки к небу парень. — Я впервые понравился женщине. Вернее, пугалу. — Уронил он их.

— Эта пугало говорит на четыре языка, — показал Колам почему-то три пальца руки. — А ты не знаешь родного.

У Джейми округлились глаза.

— На четырёх языках?

Колам кивнул опять.

— Она училась Франция четыре года, — показал он теперь уже четыре пальца. — И вернулась.

— Франция? — парень и верил и не верил, вспоминая Париж, в который ездил с мамой совсем недавно в гости к Бошанам. А потом перед его глазами появилось изуродованное лицо пугала. — Не может быть.

— Завтра венчаетесь. Вас обвенчает преподобный Мурта. Пока не будешь её муж, не выйдешь из комната. — Колам встал и позвонил в колокольчик. Тут же дверь открылась, и вошли два мужика.

«Оу, уже двое! Мальчишник?! — первым делом подумал Джейми, но одёрнул себя. — В сущности, какая мне разница? Всё равно меня здесь скоро не будет».

По лестнице они втроём попали на первый этаж и через двор проследовали к коридору, который вёл к погребу с виски. Проходя мимо заветной двери, парень чуть не пустил скупую слезу, но они быстро минули это место и остановились перед ступеньками с дверью в самом торце. Один из мужчин постучал, дверь открылась, на пороге стояла та самая симпатичная блондинка, которую Джейми видел у стен замка.

«Точно, мальчишник, — ухмыльнулся он про себя и заглянул в комнату. Там стояли стеллажи, заваленные тканями в клетку, а возле них женщина, обвешанная подушечками с иголками, что-то разрезала ножницами. — Швейная мастерская, — скривился Джейми. — Жениха ваять будут».

В принципе, килт он носил — и в школе, и в Университете, и на свадьбе двоюродного брата Мэла — и находил это интересным и приятным. Нравилось ему. Прикольно, когда снизу поддувает.

Симпатичная девушка отошла с дороги, и его ввели внутрь. Как оказалось, ему нужно примерить несколько пиджаков, чтобы их смогли подогнать по фигуре. Джейми уже слышал об акселерации и о том, что человечество в своей общей массе с веками становится всё выше и крупнее, поэтому не удивился, что ему подошёл только один, как и ожидалось, самый большой и длинный пиджак, зато его даже не пришлось подгонять — сидел как влитой. Затем ему выдали коричнево-зелёный килт клана МакКензи, поскольку цветов Фрейзера у них, разумеется, не нашлось, и отвели в спальню на третьем этаже с кроватью и растопленным камином.

На полу лежал ковёр, перед нормальным, «человеческим» окном стояло кресло. А вообще, Джейми казалось интересным видеть всю эту старинную мебель, вещи старинной работы ещё в хорошем состоянии. Непривычно как-то, особенно памятуя дядюшкин «хламятник».

Мальчишник восемнадцатого века сократили до одного кувшина с вином, которое Фрейзер, к слову, не очень любил — то ли дело виски! — но всё равно подтащил кресло к камину, плюхнулся в него и постепенно выпил всё до капли. Он опять вспоминал дом, маму, отца, парней: Дона, Гросса, Леона, Клариссу. Ему всё время хотелось найти пугало и спросить: есть ли в её этом Лаллимрохе или Лаллидроке сундуки. Когда кувшин опустел, Джейми поднялся с кресла и подошёл к двери. Нажав на ручку, повернул её и потянул аккуратно сначала на себя, потом от себя, но дверь не поддалась.

«Понятно. Как ещё можно удержать мужа этому чудищу. — Он опять вспомнил про Францию. — Скажите пожалуйста, — впечатлительно скривил губы жених. — Кто бы мог подумать: четыре языка. Гусю в глаз со ста футов. Интересно, из чего она стреляет?»

Впервые в восемнадцатом веке он разделся и улёгся в кровать, и даже неплохо выспался, хоть и пришлось ночью перелечь на ковёр из-за клопов в матраце.

Джейми очень не любил вставать по утрам. Очень. Особенно он не любил вставать по утрам, когда ему в этот день предстояло жениться. Пусть даже для него всё это было чем-то вроде шутки, спектакля, тем более что и в Бога-то он не верил. Так, сопровождал по воскресеньям маму пару раз за год в церковь для её же успокоения, да и всё.