— Но самое интересное, что, по сути, этот клей изобрел себя сам, — начал Храпешко, — но мне посчастливилось его найти. Ведь на самом деле этот клей — живое существо.

— Живое существо?

— Именно.

— Вот это да, а ну, расскажи!

Гуляя раз в лесах под Афинами, Храпешко послышалось, будто кто-то плачет.

Он съежился от страха, потому что это было темной ночью. Когда осмелел, пошел в сторону плача и увидел множество аморфных масс, которые вопили во весь голос. Он взял с собой одну, но так как она постоянно плакала, не знал, что с ней делать, и положил в стеклянный сосуд, чтобы не убежала. А утром не смог отделить сосуд от каменной поверхности этой массы. Она прилипла навсегда. Чтобы подтвердить свои подозрения, он повторил эксперимент, еще раз пошел в лес под Афинами, взял еще образец и назвал его Клей.

И опять — на что бы он ни клал Клей, тот приклеивал предметы друг к другу навсегда. Поняв, что, на самом деле, Клей таким образом кормится, он стал помогать склеивать с его помощью разбитые стеклянные предметы. Во всех Афинах. Но самое чудесное, что, как он обнаружил, Клей питается и камнями.

И тогда ему пришло на ум вот что.

Он пошел к Фидию.

Фидий лежал, подперев голову руками, глубоко задумавшись.

— Сегодня не работаешь, а, Фидий, — спросил у него Храпешко.

Фидий повернулся к Храпешко и сказал, что не работает, а только думает.

— Мне кажется, — сказал Храпешко, — что я нашел лекарство от твоих бед.

— Ты моих бед не знаешь.

— Конечно, знаю, как не знать, — сказал Храпешко. — Твоя беда в том, что руки статуй которые ты делаешь, долго не держатся и отламываются.

— Точно. Как ты угадал?

Храпешко тогда сказал Фидию, и над этим мило посмеялись и Миллефьори и Бридан, что он, Храпешко, при помощи своего дыхания может путешествовать в будущее и что там он видел его скульптуры женщин-богинь, выставленные в специальных домах, называемых музеи, по всему миру. И что ни у одной не было рук.

— О, как печально! О, как мне давит сердце, — воскликнул с болью Фидий.

— И действительно, — сказал Храпешко, — в мастерской Фидия было бесчисленное множество скульптур со сломанными руками. Там были женщины, под своей красотой скрывающие боль, атлеты и куросы, прячущие под маской силачей печаль в своих сердцах, и новорожденные дети. Последние, к счастью, из-за своего размера все еще были с руками.

— Редко сегодня найдешь камень, — продолжал Фидий, — который не ломается. Иногда мне кажется, что камень живой и что он просто не хочет слушаться.

— Конечно, камень живой, — сказал Храпешко, — так же, как и стекло.

Фидию понравилась убежденность, с какой он это сказал.

— Поясни свою мысль.

— К сожалению, я не могу это объяснить, зато могу показать и, кстати, спасти тебя от твоих мучений.

— Если даже Гефест не мог спасти меня от мучений, то ты, простой смертный, никак не сможешь, — прокомментировал великий Фидий.

— А если я тебе помогу, — сказал Храпешко, — то ты…

— Знаю, что ты хочешь сказать, — рассердился Фидий, — но ты и сам знаешь, что Елену я тебе не отдам.

— Ты не сможешь о ней позаботиться.

— А ты что, сможешь?

— Ты думаешь, что я не достоин ее, из-за моих экспериментов, а еще из-за того, что вы, афиняне, называете меня «варварским быдлом». Но, уверяю тебя, это не так.

— Елена слишком молода для тебя. И, кроме того, что ты можешь ей дать?

— Я не хочу долго спорить о деталях, но если я помогу тебе, готов ли ты помочь мне?

— Ты же знаешь, любви по приказу не бывает, — сказал Фидий.

— Да, но ее можно подтолкнуть, потому что любовь слепа с рождения, а прозревает только много позже, когда становится зрелой.

Фидий, скрестив руки на спине, заходил между своими статуями из камня и глины, время от времени глядя в их лица.

— Любовь — не что иное как боль, от которой надо излечиться или смягчить ее. Я знаю это и испытал ее тысячу раз. Любовь — это боль, которая требует, чтобы ее вылечили.

— Тогда, если ты знаешь про мою боль, почему ты ее не уважаешь?!

— Храпешко, ты женатый человек.

— Ну и что?

— У тебя шестеро детей.

— И что?

— Как ты себе это представляешь? Куда ты денешь Елену, чтобы не вызывать ревность?

— Искусство слепо к таким мелочам.

У Фидия не было выбора, и он вышел из мастерской. Ушел.

Храпешко продолжил свой рассказ:

— Руки Терпсихоры лежали на деревянной полке на западной стене. Пальцы были широко расставлены, все жилки на них были видны. Верхняя часть плеч была покрыта каменным шелком. Если бы в тот летний день был хоть легкий ветерок, шелк, несомненно, затрепетал бы.

Тогда Храпешко взял ее левую руку, отнес ее к телу Терпсихоры, а потом из холщовой сумки достал Клей и положил его на то самое место, где, по несчастью, была сломана рука Терпсихоры. Клей немедленно и быстро начал поедать оба куска, так что очень скоро рука была приклеена.