Шрифт:
— Отец, я думаю, что ты преувеличиваешь.
— Нисколько. Во всяком случае, слушай дальше!
— Итак, я договорился с хозяином, купил лампы и отдал их моим трем женам. И вечером я мог, посмотрев снаружи, точно знать, какая из них где. В комнате той, что из Марокко, сиял красный марокканский свет, у той, что из Китая — китайско-желтый, а той, что из России — русско-русый.
Здесь Храпешко остановился, потому что заметил, что сын не слушает, что он склонил голову на плечо и закрыл глаза. Он не спал, а тосковал.
Храпешко сразу все понял и тут же добавил:
— Этих трех моих жен звали Гулабиями…
Но напрасно.
— Во всяком случае, в одно из моих посещений Каира я видел именно те три лампы. Когда-нибудь, если поедешь туда или мы поедем вместе, ты их увидишь. И тогда, может быть, ты будешь гордиться своим отцом.
А еще я расскажу тебе о Тиффани.
Я не ездил к Тиффани. Тиффани сам приехал ко мне.
Вот как это произошло.
Но Бридан, уставший слушать, уже спал.
66
— У меня, дорогой мои Миллефьори, остался всего лишь еще один вздох.
Всего только один вздох мне остался. Я уже устал. Меня больше не интересует ни торговля, ни даже стекло. Не знаю, понимаешь ли ты меня? Руки у меня больше не держат, грудь иссохла, я стар и почти полностью слеп. Я никогда не найду достаточно хороших слов, чтобы поблагодарить тебя за то, что все эти годы ты держал у себя Бридана и научил его ремеслу изготовления стекла, хоть оно и бесполезно в наших краях. Но возможно, это изменится, кто знает. В знак благодарности, а, может, и любви, я теперь использую этот последний вздох, чтобы сделать для тебя чешми-бюльбюль, а потом пусть будет, что будет.
Глаза синьора Миллефьори наполнились слезами от нежных слов, сказанных ему Храпешко. В сущности, ему и не было так уж важно научиться искусству изготовления стекла чешми-бюльбюль, но он все-таки хотел еще раз, а, может быть, и в последний раз, дать Храпешко шанс почувствовать себя, как в старые добрые времена, — значимым. С выраженным смыслом жизни.
— Давай сделаем его вместе!
— Давай!
Они пошли в одну из мастерских Миллефьори и вдвоем взялись за работу. Миллефьори произнес — говори, а Храпешко:
— Доведи температуру до 1723 градусов! — кричал Храпешко.
— Доведено до 1723 градусов, — отвечал Миллефьори.
— Сода с 72 процентами кварца.
— Сделано!
— Немного квасцов, немного медной соли.
— Всего понемногу!
Глаза Храпешко были полностью закрыты. Он держал голову высоко поднятой к небу, которого он не видел, жилы на шее натянулись, пальцы сжались в кулак.
— Обязательно пять процентов кобальта.
— Есть пять процентов кобальта!
— А теперь…
— А теперь..?
— А теперь янтарь… янтарь мягкий, как: душа, сонный и ранимый в одно и то же время…
— Сонный и ранимый…
— А теперь… несколько капель слез девственницы…
— Тебя заносит… Храпешко… тебя заносит.
— Хорошо… хорошо… можно без них.
Приготовив смесь. Миллефьори поставил ее в печь и стал ждать, пока Храпешко не скажет, что время пришло.
— Пора!
С помощью Миллефьори Храпешко залез на деревянную бочку, взял трубку обеими руками, сунул ее в печь, где клокотала раскаленная лава, потом вытащил, трижды вдохнул единственный и последний воздух, который Вселенная предназначала ему.
И дунул…
67
А потом наступила полная темнота!
Темная непроглядная темень.
Ни звука.
Он дышал. Слышал звук собственного дыхания, потом услышал еще какие-то отдаленные звуки.
Нет, ничего не слышно.
Прислушался.
Он осмотрелся вокруг и ничего не увидел. Вдруг где-то прямо перед ним появилась светлая щелка.
Неужели рассветает?
Не шире лезвия ножа. Он приблизил глаз к щелке.
На улице был день.
Он дышал.
И там он увидел.
Несколько батраков в белых рубахах и черных жилетах скатывали деревянные бочки с небольшой телеги и катили их к воротам дома. Недалеко от батраков на небольшом пригорке стоял голый по пояс мальчик лет десяти в коротких штанах. Он весело смотрел на работников. Он подпрыгивал на пригорке, топал босыми ногами в пыли, бегал вверх и вниз и что-то весело кричал работникам. Те не обращали на него никакого внимания, стараясь не уронить бочки с телеги. Двое из них стояли наверху и толкали бочки по двум толстым доскам вниз, а двое других их принимали. Потом за них брались другие двое и катили их к дому с широким двором, где человек с бородой, одетый чуть лучше остальных, велел им поторапливаться, потому что у них нет времени.