— В таких вопросах я целиком доверяюсь вам. Мое дело воевать. Я хочу только одного: избавить отечество от позора Коммуны.

Он подошел к столу, взял пачку донесений.

— Перед лицом опасности, забывая о наших врагах — немцах, этот сброд топчет святое знамя отечества. — Скорбь звучала в голосе «великого» человека. — Смотрите, у них сражается триста поляков, русские, бельгийцы. Они избрали в Коммуну венгерца Франкеля; эта русская Дмитриева собирает митинги парижских прачек и прислуг… — «Великий» человек размахивал бумагами с искренним негодованием, а глаза, прищурясь, следили, запоминает ли Пикар его слова. — Все эти Варлены, Делеклюзы, Арно торгуют интересами нации. Они лишены святого чувства патриотизма.

«Старая лиса, — думал Пикар, почтительно кивая головой, — ловко он оборачивает это дело. Всю грязь спихнул на меня, а сам…»

— Господин президент, — сказал он, — я обещаю, что наша пресса разделит ваше негодование.

— Ваша пресса изолгалась так, что ей никто не верит, — раздраженно заметил Тьер, — это плохая клозетная бумага. — Он быстро забегал по кабинету. Взгляд его упал на карту. Выдавленная ногтем черта тянулась от восточных фортов к центру Парижа. Тьер улыбнулся и потер руки.

— Мой дорогой Пикар, — смягчаясь, сказал он. — Я подозреваю, что Домбровский и Врублевский просто продались немцам и ведут с ними тайные переговоры. Наши газеты должны заняться этим. Как больно будет честному французу узнать про тайные переговоры с врагом за спиной у народа в такое время!

— Да, это ужасно! — весело подтвердил Пикар.

Достаточно взглянуть на его легкую, танцующую походку, когда он, засунув руки в карманы, ловко скользит сквозь густой поток прохожих, бесцеремонно, в упор разглядывая встречных, бросая девушкам короткие замечания, от которых те улыбаются, — сразу становится ясно, что он родился и вырос в Париже.

Париж вынянчил и воспитал Артура Демэ, и он любил свой город сыновней любовью. Он презирал провинциалов, а тем паче иностранцев. Предместья Парижа были для него стенами мира. Демэ исполнилось уже двадцать шесть лет, но он ни разу не выезжал из Парижа дальше Сен-Дени, Версаля, Венсена и не жалел об этом. Зато редко кто мог с таким правом сказать: «Я знаю Париж!» И это было, пожалуй, единственное, чем Артур гордился. Он знал дом на площади Рояль, где жил поэт Скаррон, и мог показать на площади Вогезов путь, по которому Ришелье пробирался к своей любовнице. Он бывал в катакомбах, он облазил город до самых глухих, никому не ведомых трущоб. Повсюду он имел друзей и знакомых — в сырых подвальных мастерских Бельвилля, в антикварных магазинах, в депо Северной железной дороги, в монмартрских кабачках, за кулисами Оперетты, в грязных меблированных комнатах Латинского квартала, в Палате депутатов..

Он работал журналистом, но это не было его призванием. Просто он не знал другой работы, которая так же удовлетворяла бы его ненасытное любопытство к жизни.

Он питал глубокое равнодушие к газетной славе, и, наверное, поэтому в журналистских кругах Парижа, полных сплетен, взаимных козней и зависти, имя Артура Демэ пользовалось любовью. Но ни одна редакция не могла удержать его больше полугода. Так же часто любил он менять характер работы: сегодня — судебный репортер, завтра — театральный критик, послезавтра — журналист в Национальном собрании.

Первое серьезное горе он испытал при вступлении пруссаков в Париж. Ему казалось, что он не переживет этого позора. Он был в числе тех, кто настоял на уничтожении Булонского леса, чтобы его не осквернили пруссаки. Он сам рубил прекрасные дубы, кружевные беседки, стрелял лебедей, хохлатых уток на прудах… Когда лес был зажжен, Артур снял шляпу и три часа простоял в толпе на городской стене, потом пошел в кабак и напился до бесчувствия.

Коммуна застала Демэ газетным хроникером у Пиа.

В Лувре перед статуей Венеры Милосской, в залах Микеланджело он впервые увидел синие блузы рабочих, в роскошных галереях Аполлона и Рубенса сияли восторженные глаза, шлепали босыми ногами ребятишки, а их отцы, сняв деревянные сабо, застенчиво ступали по блестящему паркету в шерстяных носках.

Демэ выбрали в мэрию, и он сразу же с головой зарылся в работу, лишь изредка уступая просьбам Пиа урвать минутку — забежать в редакцию.

Сейчас, направляясь в мэрию, он решил заглянуть по дороге в кафе «Кролик-мститель», надеясь застать там Пиа и передать ему заказанную статью.

Перейдя улицу, Артур лукаво подмигнул ржавой облупленной вывеске кафе, — ее вызывающее уродство как бы подчеркивало, что хозяин не зазывает сюда прохожих и даже не желает их посещения. Толкнув ногой дверь, Демэ остановился на пороге сводчатого полутемного зала. Беспричинно улыбаясь, он с наслаждением вдыхал знакомые запахи кухни, крепкого табачного дыма, свежих газет и винных бочек, покрытых плесенью и землей.

Все по-старому, только над стойкой увитые свежей зеленью портреты Марата, Гарибальди, Гюго и Делеклюза. Их раньше не было. Шутка ли, ведь Артур не заходил сюда с апреля! Работа в мэрии, заседания всяческих комиссий, потом редакция оставляли ему на сон шесть часов в сутки. Оглядывая зал, он испытывал удовольствие, как от встречи с другом, которого давно не видел.

С начала войны «Кролик-мститель» облюбовали журналисты левых газет. С утра до поздней ночи висят под потолком клубы пара и дыма, стреляют пробки, звенит посуда, стуча красными сафьяновыми сапожками, снуют между столиками официантки. Сюда редко заходят посторонние. Каждая газета имеет свой угол. Тут же, на мокром столике, раздвинув кружки, пишут какую-нибудь срочную статью, распределяют хронику; встав на стул, что-то читает вслух сегодняшний «гвоздь», сопровождая каждый абзац убийственными замечаниями. Фраза, небрежно брошенная между двумя глотками вина, завтра будет повторяться тысячами читателей, но здесь же можно услышать новости, которые никогда не попадут в газеты.