— Здорово, бурдюки! — крикнул Артур резким голосом уличного парня.

Он сбежал вниз, пожимая протянутые со всех сторон руки, пробираясь к столику Феликса Пиа. Сам хозяин дядюшка Тирден вышел из-за стойки. Он нес бутылку шабли и особый гирденовский салат. Тирден любил Артура за неизменный аппетит, хозяин кафе считал, что главное достоинство всякого журналиста — хороший желудок.

Артуру немедленно сунули в руки последний номер версальского «Фигаро».

— Как тебе нравится? — спросил Пиа.

Всю первую страницу газетки занимала цветная карикатура — Домбровский и Врублевский, одетые в зеленые польские мундиры, в высоких меховых папахах, стоят на развалинах Парижа и, размахивая вилами, не дают маленькому французу войти в город. Оба они перепачканы кровью, из карманов у них торчали горлышки винных бутылок и пачки немецких денег.

Артур пожал плечами:

— Эти писаки кричат против нас только потому, что мы не платим им, чтобы они кричали за нас.

— Грубо, не правда ли? — воскликнул Феликс Пиа, уловив брезгливую гримасу Демэ. — Но это пишется не для Парижа, — представьте себе, как эта карикатура действует на крестьян! Не удивительно, что Коммуна не находит отклика в деревне.

— С каких это пор наши крестьяне стали патриотичнее парижан? — немедленно заметил Верморель.

— Именно потому, что они менее патриотичны, их восстанавливают против нас всякими Домбровскими, — настаивал Пиа. — Нужно уважать национальные предрассудки.

— Истинный друг нации тот, кто свободен от национальных предрассудков, — отпарировал Верморель.

И спор, прерванный было приходом Артура, разгорелся с новой силой. Одни, во главе с Феликсом Пиа и Жоржем Клеро, известным политическим обозревателем газеты «Экономист», осуждали участие иностранцев в Коммуне, нападая особенно на Домбровского, назначенного недавно главнокомандующим армии Коммуны, другие — их было большинство — поддерживали Огюста Вермореля и Вермеша, редактора популярной газеты «Отец Дюшен», защищавших Домбровского. Артур маленькими глотками тянул вино, забавляясь жеманной жестикуляцией Пиа, остроумными репликами Вермеша, аристократическими манерами Клеро, — словом, всем тем, что давало пищу его наблюдательному, насмешливому уму. Сам предмет спора его интересовал мало.

— Друзья мои, — со снисходительной величавостью сказал Клеро, — Коммуна возникла как движение национально-патриотическое, и участие в ней иностранцев вызывает естественное недоумение. — Он произносил слова медленно, как бы любуясь ими. — Пусть они помогают нам оттуда, — он неопределенно махнул рукой, — из-за границы. («Наверное, он страдает оттого, что не может глядеть себе в рот», — подумал Артур.) Мы должны оставить чистыми наши ряды, если хотим сохранить Францию. Представить только: поляк возглавляет французское патриотическое движение! Когда я думаю об этом, мне делается стыдно. Сердце Европы бьется во Франции, а сердце Франции — в Париже. Поэтому буржуазия всех стран желает уничтожить душу нашего народа, растворить ее в космополитизме.

— Что касается меня, — уже начиная скучать, сказал Артур, — то мою душу можно растворить только в том случае, если Тирден принесет мне стаканчик абсента.

— Ты не разбираешься, где кончается космополитизм и начинается Интернационал. Почему мы должны действовать врозь, если наши враги соединились? — рявкнул Вермеш. — Знаешь ли, куда ты толкаешь иностранцев, Клеро? Черт возьми, к Тьеру! Либо они должны быть с нами, либо с версальцами! Вы боитесь этого, — он ткнул пальцем в карикатуру, — но, клянусь моей лопатой земли на могилу Шибздика, канальи еще больше боятся участия в Коммуне таких, как Домбровский и Дмитриева. Враги проницательней друзей.

Пиа поднялся, поправил тщательно уложенные седые кудри.

— Те иностранцы, которые участвуют в Коммуне по милости нашей неразберихи, — авантюристы. Они иностранцы повсюду, даже у себя на родине. Коммуна для них — мутная водица…

Верморель стукнул кулаком по столу так, что все кружки подскочили.

— Да как ты смеешь! Эти люди проливают кровь за наше дело! — закричал он.

Все смутились.

— Огюст, будь великодушен, — примирительно заметил Артур. — Пиа достоин всяческого сочувствия, ведь ему чаще других приходится выслушивать свои речи.

Пиа с многозначительной и хитрой гримасой сожаления по адресу Вермореля продолжал как ни в чем не бывало:

— Еще неизвестно, за что они ее проливают. Вот возьмите хотя бы этого поляка Домбровского. — И он эффектно выбросил руку, как будто «этот поляк» находился у него на ладони. — Был осужден за что-то в России, бежал с каторги, шатался по всему свету, потом, говорят, здесь, в Париже, подделывал паспорта и ассигнации. И вот такого человека ставят во главе нашей армии!

— Как будто у нас мало своих авантюристов, — расхохотался Клеро, довольный своей шуткой.

— Это клевета! — заикаясь от волнения, возмутился Верморель.

— Армия обожает маленького поляка, — неуверенно поддержал кто-то.

— Черт возьми, лучший судья в этих вопросах — народ! — кричал Вермеш. — Недаром по всему городу расклеены портреты Домбровского: народ не спрашивает, из какой ты страны, — народ спрашивает, что ты делаешь и какую пользу ты приносишь революции.

— Ах, предположим, вы правы, друзья мои, — жеманно заявил Пиа. — Но объясните тогда мне, что привлекает Домбровского к Коммуне? Не все ли равно ему, кто победит — мы или версальцы? Ведь не надеется же он потом с нашей Национальной гвардией освобождать свою Польшу? Или ты, может быть, обещал ему это, Верморель? Ведь вы, кажется, друзья?