Я кинулась к распростертому на земле телу, не думая о последствиях. Мукуро лежал в глубокой воронке, созданной Вадимом во время боя с Тсуной. Глаза иллюзиониста были закрыты, волосы разметались по земле, руки были вывернуты под неестественным углом, а ноги поджаты, словно он упал на них, а это значило, что он мог легко сломать их при падении. Сейчас иллюзионист не был гордым повелителем иллюзий и вечно что-то затевающим ехидным мафиози. Он не был даже моим другом, подбадривавшим меня в любой ситуации и помогавшим справиться с болью и сомнениями. Он был той самой разбитой фарфоровой куклой, переломанной марионеткой, из которой вырвали нити и которую забыли в темном чулане на многие годы.

Разбитые в кровь губы, многочисленные раны и сломанные ребра, неестественная поза отжившей своё шарнирной куклы и странно-умиротворенное, спокойное и какое-то по-детски счастливое выражение лица — этот резкий контраст, как ни странно это прозвучит, подходил величайшему иллюзионисту мафии Рокудо Мукуро, отражая его израненную душу, которая просто не могла быть черной. Я не могла поверить, что человек, выглядевший таким умиротворенным после проигрыша, может быть предателем. Просто не могла. А потому осторожно коснулась шеи иллюзиониста, ища пульс, и прошептала:

— Давай, Мукуро, очнись. Ты же не умер… Открой глаза, слышишь?

Но иллюзионист Вонголы не очнулся. Ровный, но слабо различимый пульс говорил, что Мукуро еще жив, однако травмы были слишком серьезны, и я испугалась, что это мерное сердцебиение всё же замрет… Я начала быстро обрабатывать его раны, периодически глядя наверх, туда, где остался победитель этой схватки, с тоской смотревший на меня, стоя на фиолетовом шаре. Почему-то в его глазах застыла боль, но он ведь не мог подумать, что я желала победы Мукуро, правда?..

Бой на земле продолжался, не стихая ни на миг, а в небесах замерли шесть фигур, смотревших на землю и ожидавших продолжения схватки… Наконец, я закончила перевязку и, отвесив иллюзионисту пощечину, привела его в чувство.

— Мукуро, я не верю, что ты предатель, слышишь?! — прошипела я, глядя в только что открывшиеся разноцветные глаза. И вновь я смогла поговорить с раненым на нормальной громкости, спасибо странной, избирательной магии нашего врага… — Ты не мог нас предать. Ты не Павлик Морозов, слышишь?

— Павлика Морозова победившая сторона считала героем, — усмехнулся Мукуро и, покачиваясь, встал. Я осталась сидеть на земле, а он, глядя на меня сверху вниз, бросил: — Главное — победа. Я ведь говорил тебе, помнишь? Я всегда добиваюсь своего. Цена значения не имеет. Моя главная цель — уничтожение мафии. А маленькая побочная цель в этом мире — изменение твоего мнения обо мне, чего я сумел достичь. Сильных ломать интереснее всего, а способ не важен. И я выиграл. Ты мне больше неинтересна.

— А как же розы? — прошептала я, пытаясь найти в его глазах хоть тень обмана.

— Я не хочу принадлежать к Йоркам, — усмехнулся Мукуро, и в руках его появился трезубец. — Потому белая роза — не мой символ. Я всегда побеждаю, а это признак того, что мой цвет — алый. Алая роза Ланкастеров должна победить, разве нет?

— А разве ты не проиграл только что? — процедила я, видя в глазах иллюзиониста лишь одно — иероглиф «Ад», который сковывал их холодом и безразличием.

— Не имеет значения, — пожал печами иллюзионист. — Потому что проиграть битву — не значит проиграть войну. А в войне победят Ланкастеры. Как и всегда. Прощай.

Мукуро взмыл вверх, поднимаясь по уплотненному воздуху, как по ступеням, а я, провожая его фигуру пустым, отрешенным взглядом, вдруг подумала: «Ланкастеры? Почему именно Ланкастеры, почему он не сказал, что в войне победит он сам? Ведь алую розу он создал для меня, и именно меня он, фактически, назвал тогда одной из Ланкастеров. В войне Белой и Алой Розы победила Алая Роза, так почему он изначально взял себе белую розу Йорков, проигравших? Почему?.. Он отдал мне розу, словно знамя. Возможно ли, что еще тогда, когда мы обменялись цветами, Йорки сдались на волю победителя и тем самым присягнули им на верность — сказали этим поступком, что их маленькая цель «сломить волю фермерши» отжила свое и была ими отринута? А Ланкастеры отдали свою розу, как знак доверия — это я знаю точно. Прости, Мукуро, но что бы ты сейчас ни говорил, я не поверю, что те слова и поступки были ложью. Я не буду сомневаться в тебе, потому что ты сам просил меня не делать этого. И я дала тебе слово, а я слов на ветер не бросаю. А еще потому, что обе стороны конфликта, обе Розы — представители династии Плантагенетов, а значит, цель у них одна — благополучие королевства. И ты не пойдешь против своей главной цели, коей давно перестало быть разрушение вселенной. Твоей целью давным-давно стало создание мира, где не будет того отношения к людям, что в семье Эстранео. Ты хотел лишь улучшить этот мир, потому и стал Хранителем Тсуны. Ведь под этим Небом люди могут жить спокойно. Ты поверил в Тсуну, а все слова о том, что ты его предашь, нужны были лишь для того, чтобы он не верил тебе. Ведь «неверие не дает оступиться», да, Мукуро? А потому я не верю, что ты предатель. Говори, что хочешь, и делай, что хочешь — я буду верить в тебя и в то, что после твоей битвы с Савадой твоя цель изменилась!»

Я встала, взяла медицинский саквояж и посмотрела на небо. Тсуна и Кёя застыли напротив Бьякурана и Мукуро, а между теми замерли братья Шалины.

— Надо было меня добить, когда была возможность, если хотел расквитаться, Кёя, — усмехнулся Мукуро, держа трезубец в правой руке.

— Заткнись, травоядное, — процедил комитетчик, и тонфа в его руках вспыхнули ярким фиолетовым огнем.

— Уничтожьте врага, — отдал приказ безразличный голос Владыки, но тут произошло нечто странное.

Мукуро вдруг одним резким движением вонзил трезубец в спину Алексея, парившего в воздухе рядом с ним, а затем символ в его правом зрачке изменился на иероглиф «два». Прежде чем тело Тумана Вонголы упало на землю, он ни с того ни с сего бросил трезубец Бьякурану, и полный отчаяния крик Вадима, подхватившего безжизненное тело брата, был прерван ударом оружия, способного подчинить любого воле иллюзиониста. Мукуро начал падать, но Савада среагировал мгновенно и поймал его у самой земли, а братья Шалины вдруг усмехнулись и, повернувшись к Владыке, хором сказали: