— Ну что, ты ведь этого ждал? Или нет? С Графом у тебя отношения не очень, как я понял, он мог и не сообщить тебе детали, записанные в Книге Судеб! Ведь так весь этот спектакль станет для него только интереснее!

Да! Да, Мукуро! Ты это сделал! Ты не предатель, ты на нашей стороне! И Бьякуран… Как я могла в нем сомневаться? Маша молодец, увидела то, чего никто не видел… Мукуро, ты и правда Фей — умеешь сотворить чудо… Но… чтоб тебе ни дна ни покрышки! Какого чёрта ты меня так напугал?! Паразит! Вернемся, я тебе!.. я!.. я… пирог испеку… Чёрт, и почему у меня из глаз Ниагарские водопады хлынули, а на губах эта дурацкая улыбочка появилась? Наверное, потому, что я поверила в человека, и на этот раз мои вечные «грабли ошибки» меня не ударили. Спасибо тебе за это, Рокудо Мукуро. А еще за то, что даже иероглиф «Ад» не смог уничтожить тот свет, что сиял в глубине твоей израненной души…

Братья Шалины с усмешками, присущими лишь иллюзионисту Вонголы, смотрели на Владыку Ада, а в их правых зрачках горели иероглифы «два» — знак того, что Мукуро контролировал их природную силу — силу шинигами. Однако Эмма не ответил им. Его вдруг окутал пронзительный ледяной ветер, и за армией самураев снова распахнулась огромная черная воронка, ведущая в Ад, но вместо людей с лошадиными головами там показались те, кого мы никак не ожидали увидеть…

— Шестая ступень, — безразлично бросил Владыка. — Покажите мне ужас воспоминаний.

Братья Шалины начали атаковать Эмму, не обращая внимания на новоприбывших, а Бьякуран и Кёя присоединились к ним. Тсуна же подлетел к нам и, положив бессознательное тело Мукуро за мной, спросил:

— Как вы? Сумеете позаботиться о нем?

— Да, — побледнев, пробормотала я, неотрывно глядя на тех, кто шел к нам слева от армии Короля Ада.

— Кто это? — спросил Савада, проследив за моим взглядом.

— Наши родители, — прошептала я едва слышно.

К нам двигались мужчина и женщина, почему-то одетые в длинные черные балахоны, скрадывавшие фигуры. Отец ничуть не изменился — два метра ростом, косая сажень в плечах, короткие черные волосы и типично русская внешность: нос картошкой, правильный овал лица и пухлые губы, которые, как и обычно, были искривлены в презрительной усмешке. Мать же, невысокая, всего метр шестьдесят (по крайней мере, так было при жизни), худая, с яркими голубыми глазами, полными надменности, как и черные глаза отца, с тонкими, чуть заостренными чертами лица и длинными волосами, изменилась лишь в одном — она поседела. Ее некогда черные густые волосы сейчас сияли пепельной белизной, но это, казалось, ничуть ее не смущало, хотя раньше она из-за каждого седого волоска закатывала самую настоящую истерику. Лица наших родителей выражали лишь надменное презрение ко всему и вся, и я испуганно покосилась на Лену. Она ведь всегда боялась их из-за того, что наказания они подбирали крайне жестокие, и ее, до ужаса боявшуюся темноты, оставляли на ночь в амбаре или же брали с собой в город и бросали в центре рынка, хотя знали, как Лена боялась толпу.

Тсуна удивленно покосился на быстро приближавшихся господ Светловых и тихо спросил:

— Нам остановить их?

Я даже не знала, что ответить. Сама я их не боялась, равно как и Маша, но и общаться не хотела: жгучей ненависти у меня к ним не было, но и считать этот разговор за манну небесную я не могла, потому что презирала людей, давших мне жизнь, как бы ужасно это ни звучало. А вот Маша, думаю, была бы не против поговорить с ними и высказать все свои обиды, но даже она понимала, что они никогда нам ничего хорошего не скажут, ведь хоть она до четырнадцати лет и любила их, узнав про их истинное отношение сумела понять правду, и вся ее любовь к ним исчезла, оставив лишь боль разочарования и обиду. Но вот Лена вряд ли смогла бы поговорить с ними спокойно, причем не только из-за страха и даже не только из-за посттравматического синдрома, благодаря которому сестра могла, начав разговор с теми, кто ее мучил, оказаться под действием «флешбэка» и поддаться неконтролируемой панике. Думаю, Лена не смогла бы поговорить с ними еще и из-за чувства вины. Ведь в день, когда родители умерли, они серьезно поругались, и моя младшая сестра, всю жизнь их ненавидевшая, впервые в жизни пожелала им смерти, крикнув: «Если бы только вы умерли, я была бы счастлива! Чтоб вас демоны в Ад забрали, и гореть вам в нем вечно!» В тот день они погибли в автокатастрофе. Машина взорвалась, и они сгорели заживо. Лена винила в этом себя и считала, что ее слова были услышаны, потому они и погибли именно так… Может, кому-то это покажется полным бредом, но нам с Машей стоило немалых усилий привести ее в норму, потому что Лена, верившая в сверхъестественное куда больше, чем в реальность, не могла перестать винить себя и считала, что дитя, убившее родителей, столь же грешно, сколь и мать, убившая собственное дитя, а потому она ненавидела себя за те слова, и встреться она сейчас с родителями — кто знает, что могло произойти…

— Лена, что скажешь? — тихо спросила я бледную как полотно сестру, чьи непокрытые волосы развевались на ветру, а плащ с воротником-стойкой был наглухо застегнут, но не мог спасти владелицу от нервной дрожи. Она молчала и пристально смотрела на приближавшиеся к нам фигуры полными ужаса и боли глазами. Ее губы мелко вздрагивали, и мне показалась, что она шепчет лишь одно слово. «Нет».

И вдруг из боя вышел Бельфегор. Принц что-то сказал своему кохаю и, метнув веером десяток стилетов, не убивших, но ранивших врагов, чтобы выиграть Франу время, на немыслимой скорости кинулся к нам. Подбежав к Лене, он замер напротив нее и, не прикасаясь к готессе, тихо, но очень четко и уверенно сказал:

— Ты должна справиться с этим. Помни: судьба записана заранее — не ты повлияла на нее. Книга Судеб написала тот взрыв более чем за год до их смерти. Так что встреться с ними, Лена, — в глазах моей сестры вдруг промелькнуло облегчение, и она перевела взгляд на Бэла, а он осторожно взял мою сестру за руку и, повернувшись к остальным спиной, вдруг поднял челку, так, что никто кроме его Принцессы не мог увидеть зеркало его души. И глядя Лене в глаза, Гений Варии сказал:

— Моя Принцесса не проиграет воспоминаниям. Покажи мне, что ты сильная. Покажи, что ты пережила те дни. Я говорил, что защищу тебя, так покажи, что веришь мне! Они тебя не тронут — это я тебе обещаю. Но ты должна избавиться от их давления на себя. Не бойся. Потому что Принцесса Каваллини не должна бояться — ничего и никогда! Сможешь пройти по этой грани, самой опасной грани, и остаться победителем, на этот раз ради нас обоих? Посмеемся, Лена?

Во взгляде готессы вдруг что-то изменилось. Страх остался, но неуверенность сменилась решимостью, и она, кивнув, сказала:

— Да. Потом мы вместе посмеемся над нашими победами, Бэл. Посвяти мне победу в бою. А я выиграю у них ради нас.

— Правильно, — усмехнулся Принц, опустил челку, потрепал мою сестру по волосам и бросился обратно в бушевавшую неподалеку битву, на ходу разворачивая в руках два веера из смертоносных марионеточных ножей…

— Так что? — осторожно спросил Тсуна, всё еще стоявший рядом со мной и напряженно вглядывавшийся в неспешно приближавшиеся фигуры моих родителей.

— Я встречусь с ними, — без тени сомнения сказала Лена, у которой я такой решимости не видела никогда в жизни.

— Не препятствуйте им! — крикнул Савада мафиози и взмыл вверх, а мы с сестрами впились взглядами в родителей. Маэстро что-то зашептал на ухо Маше, но та, кивнув, усмехнулась и сказала:

— Не волнуйся. Один очень хороший человек уже научил меня тому, что предатели не заслуживают ни ненависти, ни злости. А родители, издевающиеся над детьми, — предатели самих себя и своего естества. Это не люди. Это отбросы. А ненавидеть отброс — слишком почетно для него.