Я подошла к парню, села напротив него на корточки и, поймав его ладони, тихо сказала:

— Прости.

— Ничего, — улыбнулся он, отводя взгляд, и, потрепав меня по волосам, не раздеваясь лег на кровать, отвернувшись от меня к окну.

Я была одета в спортивный костюм и тоже юркнула под одеяло, а когда проснулась, имела счастье лицезреть наимилейшую картину: «Спящий Фран, просыпающийся Фран, сонный Фран, не желающий вставать Фран». Пока мы валялись, и я делилась с ним своими треволнениями, он как-то очень тонко и ненавязчиво настроил меня на мысли о том, что мы просто не можем проиграть, и я подумала, что Фран — это кладезь мудрости, который и впрямь легко удерживает меня как от безумств, так и от лишней нервотрепки. Если честно, я пересмотрела свое отношение к нему и поняла, что всё это время мне не давало осознать собственные чувства мое же собственное заблуждение, и я подумала, что Фран был бы просто идеальным мужем, но отогнала эти мысли прочь. Просто потому, что не имела на них права: я ведь всё же называла его «братом» и взять эти слова назад не могла. Потому что боялась причинить ему боль.

Когда я увидела в лесу Маэстро и узнала, что он может умереть, у меня сердце в пятки ушло, но, что интересно, я не почувствовала того, что чувствовала к нему раньше. Только уважение, благодарность и желание быть его другом, но не более. Когда же Франа ранили, мир для меня словно исчез. Я видела только его бледное, окровавленное лицо и шрамы, испещрявшее безумно худое тело с выступавшими ребрами. Мне было так больно, как никогда прежде, и я поняла, что дороже этого мальчика с глазами старика у меня никого нет… Лена была права, когда говорила, что платоническая любовь — куда чище и куда сильнее любви, основанной на низменных страстях, я поняла это, когда осознала, что всё, что мне нужно — чтобы Фран был жив. Где он будет, с кем, и что произойдет со мной было не важно. Потому, когда Граф спросил, почувствовала бы я облечение, если бы он умер, а я осталась жива, я подумала: «Никогда. Я бы не смогла жить, зная, что умер». Нет, я бы не кинулась под поезд, но и жизнью мое существование уже назвать было бы нельзя — это я знала точно. А потому до меня, наконец, дошло, что то, что я испытывала к Франу, было далеко не сестринской или дружеской привязанностью — это было куда более глубокое и сильное чувство, которое я по собственной глупости считала слишком мирным и спокойным для того, чтобы назвать любовью.

Когда мы вернулись домой с поля боя, Катюха обработала народу раны, а вскоре (ну, как «вскоре» — через час. Бывает и хуже, но и так помереть десять раз успеешь) приехали вызванные ею кареты «скорой помощи», и наших травмированных (психически, хе-хе) гавриков отправили в больничку. Я была вся на взводе и поехала с Франом, боясь оставить его одного, но как только его документы оформили, меня из больницы пнули совсем не добренькие дяди в белых халатах, заявив, что время посещений окончено. Мне, бедной, и Гокудере, поехавшему (так и хочется сказать «за цыганской мечтой», но нет!) за Джудайме, пришлось-таки выпинываться на улицу — не разносить же стационар динамитом? А то Джудайме и компашке не менее пристукнутых раны зализывать негде будет…

Так как автобус давным-давно ушел, а нового не предвиделось, я предложила пойти на катран и переночевать у Дуняши. Если честно, я не только за ночлегом туда стремилась, но и чтобы узнать хоть что-то о Валете… Хаято же был очень хмурый, что неудивительно, но почему-то мне показалось, что он на меня обижен. И мое предположение подтвердил его отказ.

— Какого фига? — озадачилась я, замирая посреди темной улицы вечернего заснеженного города. — Решил окочуриться в тени зимних лип, потому как Джудайме от травм не уберег?

— Дура! — зло бросил Хаято. Нет, скорее, умная: специально ж спровоцировала. — Что бы ты понимала!

— А ты скажи — я пойму, — нахмурилась я, складывая руки на груди, а курильщик поморщился и спросил:

— Не отцепишься, да?

— Нет, я репей, — усмехнулась я, с тоской вспоминая, как сим колючим сорняком меня называл Фран.

— Ладно, идем, — бросил Хаято и потащил меня к одному из дворов.

Зарулив во мгле ночной в крохотный грязный дворик, где под высоким тополем стояла одинокая, каким-то чудом еще не свергнутая в небытие хулиганами лавочка, мы с подрывником, протопав к ней, уселись на ее спинку, нагло затаптывая грязными подошвами седушку. Да чхать: кто вообще зимой на сидении сидит? Старушки? Ну, газетку положат — не проблема. Добрая я, да… Вот так вот мы с динамитным мальчиком и сидели, загрязняя общественную собственность и начиная подмерзать. Вот, надо было наши тулупчики рабочие надевать! А то все «мода, стиль»… Китайский ширпотреб, а не мода! Тонкий и холодный…

— Я расстроился, — прервал, наконец, затянувшееся молчание Хаято. Спасибо, КЭП! А то я не доперла!

— Из-за чего? — осторожно спросила я, глядя на снег.

— Ну… — он явно не хотел этого говорить, но всё же сказал: — Гуси те, придурочные, правы были. Я тебя и правда считаю другом. Несмотря на то, что ты женщина. Ну, ты просто аномальная женщина! — а, ну да, я ж еще и виновата. Зашибись, позиция. Шовинизм рулит и бибикает! — Я, если честно, надеялся, что вас с сестрами к нам отправят. И я смогу продолжить общение. Моего увлечения сверхъестественным никто не разделяет из знакомых, а такого, чтобы мое хамство переносили с наплевательством, да еще и сами в ответ хамили, а я из-за этого динамит не доставал, еще не бывало. Все либо молча терпят, либо драка начинается. Короче говоря, ты мой друг. И я не хочу тебя потерять. Ну чего вас с Франом не могут к нам отправить? Пусть ты бы в Италии жила, но мы бы хоть созванивались. А то… это грустно.

Я тяжело вдохнула, понимая, что курильщик прав и это не только грустно, но и больно, и, осторожно взяв его за руку, тихо сказала:

— Самой паршиво, Хаято. Но знаешь, тот психанутый шинигами со своим божеством японского розлива был прав: всё, что нас не ломает, делает нас сильнее. Ты найдешь еще того, кто тебя вытерпит и будет ставить тебя на место, а ты будешь в ответ ставить на место его, но словами, а не взрывами.

— Вот спасибо! — сжав мою ладонь, рассмеялся парень, причем совсем не обидевшись, а как-то очень мирно и даже согласно со мной. — Это что за будущее ты мне тут пожелала? Нет бы сказала: «Найди верных друзей, понимающих, которых сможешь принять, как равных!» — а то: «Найдешь того, кто тебя вытерпит»! Точно глупая женщина!

— Не глупее некоторых, над моей глупостью ржущих, — съязвила я и была скинута с лавочки волшебным пенделем. А точнее, наш Джудайме-фил (ну, хорошо хоть не «зоофил», как Катькиного женишка Граф обозвал) вскочил на ноги, не спрыгивая со скамейки, и угрожающе на меня двинулся.

Я взвизгнула и ломанулась прочь от заржавшего, как лошадь Пржевальского, динамитного маньяка, а он погнался за мной по пустынным улицам ночного города. Идиоты, да. Ну и что? Кому какое дело? «Спящим в Сиэтле», что в окрестных домах жили? Да мне как-то параллельно, если честно. Нам было грустно и весело одновременно, мы прощались, но обещали всегда помнить друг друга, а потому мы смеялись и не очень быстро бежали по улицам, пугая котов, ворон и жителей моим хохотом и периодическими воплями Хаято: «Стой, глупая женщина!» или «Поймаю — не обрадуешься!» Он был ранен, а потому я бежала довольно медленно, но он явно не горел желанием меня поймать, потому как, возжелай он этого, наплевал бы на собственную боль, он ведь упертый — жуть! А может, еще и мазохист, кто ж его знает… Каким-то странным образом ноги сами привели меня к дому, где располагалась хата Дуняши, и, подрулив к подъезду, я резко нахмурилась.