— Знаю, — улыбнулась я, чувствуя, что сердце готово из груди выпрыгнуть от счастья. — Но я тебя и таким люблю. Прости, что столько времени тупила.

— Прощаю, — улыбнулся иллюзионист, и в глазах его, до того полных беспокойства и безумного напряжения, появились радость и облегчение. — Столько времени прощал, неужели сейчас не прощу?

— Ехидна, — рассмеялась я, отвесив парню щелбан.

— И не спорю, — пожал плечами он и подполз ко мне. Как-то странно-заботливо и очень нежно заправив мне за ухо выбившуюся прядь, он притянул меня к себе и осторожно обнял, а я уткнулась носом в его шею и, закрыв глаза, вцепилась в черную форменную рубашку Варии. Он нежно гладил меня по волосам и молчал, а я наслаждалась небывалым ощущением покоя и умиротворения, коего не испытывала, наверное, никогда в жизни. Минут через пять парень отстранился, и я пробормотала:

— Фран, ты мой личный нейролептик.

— Ну, это же хорошо, — усмехнулся он. — А то ты слишком буйная. Зато я слишком апатичный, и ты мой личный катализатор.

— Это да, — хмыкнула я и, чмокнув парня в щеку, обняла его, положив голову иллюзионисту на плечо. Фран едва заметно покраснел, и мне в голову закрались смутные сомнения, отчего-то больно ударившие по моей совести. Я, искоса глядя на парня, провела рукой по его губам, и он вздрогнул, а я уткнулась лбом в его плечо и чуть не застонала от чувства собственной никчемности и… порочности? Наверное, так, потому что, когда я встречалась с Маэстро, мы жили, как муж с женой со всеми вытекающими, а Фран, похоже, и впрямь был для меня слишком чистым… Я вдруг почувствовала себя грязной, запятнанной, ущербной… Захотелось сбежать на край света и никогда больше не смотреть этому ангелу в глаза…

Вот только Фран мою реакцию истолковал по-своему и, отстранившись, пробормотал:

— Поняла, да? Я не подпускал к себе никого, а чтобы Луссурия не язвил, говорил, что ухожу к женщинам, на деле просто уходя на прогулку. Я ведь… Без любви это глупо, так что думай, что хочешь, но я не жалею.

— Прости, — пробормотала я, сгорая со стыда, отползла от парня к изголовью кровати и, обняв колени руками, прижалась к ним лбом. — Мне так стыдно, прости меня… Я такая дура… такая дура…

Хотелось плакать, выть и биться головой о стену, но было поздно: изменить собственное прошлое я не могла. А жаль. Повисла тишина, я кусала губы и пыталась подавить слезы, подступавшие к горлу, и ощущение собственной никчемности, а затем Фран вдруг осторожно начал гладить меня по голове и, сев рядом со мной, прошептал:

— Не страшно. Я ведь понял это, когда ты рассказала о Маэстро. Я не совсем идиот, хотя иногда бывает — вот сейчас, например… Не вини себя. Ты его любила, так что я понимаю, хоть и обидно немного. Я ведь собственник жуткий. Но этот собственник сейчас ехидно усмехается, думая о том, что в того гражданина ты была просто влюблена, а меня любишь. Разве чувства не важнее? К тому же, теперь ты моя, и я никогда никому тебя не отдам, разве этого мало?

— Мне так стыдно, — пробормотала я, чувствуя просто невероятную благодарность к Франу за его понимание и доброту.

— Ну… будем прагматиками, — отозвался парень. — Я стеснительный, а ты нет, будешь катализатором и здесь. Хватит кукситься. Если ты о себе плохого мнения, это не так уж и важно, потому что я никогда не изменю своего мнения о тебе — абсолютно положительного, за исключением, правда, твоих умственных способностей в моменты, когда ты неоправданно себя винишь. Не изменю, что бы ни случилось — ни хорошую часть этого мнения, ни плохую, разве что если ты возьмешь себя в руки и перестанешь заниматься ненужным самоедством. Я тебя простил? Простил. А ты ведь не настолько Нарцисс, чтобы считать, что в данном вопросе твое мнение решающее, правда?

— Угу, — пробормотала я и, шмыгнув носом, прижалась к парню. Вот всегда он так — выворачивает всё с ног на голову и убеждает меня в том, что ему надо, при этом умудряясь спасти меня из мною же расставленных капканов… Точно Серый Кардинал! Но такой хороший…

— Ну наконец-то, — усмехнулся он. — Вот теперь мнение исключительно положительное. Кстати, ты пироги стала печь не хуже сестры. Тренировалась?

— Язва! — фыркнула я и, стукнув парня по лбу — для проформы, рассмеялась.

— Ну почему же? — глубокомысленно изрек он. — Мне приятно. Значит, ты обо мне заботишься и хочешь стать хозяйственной женой…

— Женой? — перебила я Франа, удивленно распахнув глаза, резко отстранившись и уставившись на него растерянным взглядом.

— А ты против? — вскинул бровь он. — Я вроде бы как планирую тут остаться, разве это не намекает так прозрачно на то, что отношения нам стоит узаконить?

— Ты… ты… — я аж задохнулась от возмущения и радости одновременно, а затем рассмеялась и, уронив голову ему на плечо, простонала: — Фран! Ты испортил мою мечту о том, как мне делают предложение по всем правилам! Редиска!

— Ах, какой я нехороший, — притворно-печально протянул он, и я вдруг почувствовала, что кровать качается.

Вздрогнув от неожиданности, я открыла глаза и, обернувшись, обомлела. Мы сидели в гондоле, устланной мягкими алыми подушками, и плыли по ночному каналу Венеции. В воздухе звенела приятная ненавязчивая мелодия, а по обеим сторонам канала прогуливались люди в масках и мрачных карнавальных костюмах с факелами в руках. В каждом окне старинных двухэтажных домов сияли свечи, а над каналом были развешены фонари, привязанные к натянутым между домами веревкам. Нашей гондолой с багровыми бархатными подушками никто не управлял, но она ровно и неспешно плыла точно по центру канала, на котором больше не было ни единой лодки.