Очаровательная и лёгкая, как мотылёк в лучах рассвета, Куинни, изящно изогнувшись, кокетливо поигрывала плечами возле парня с причудливым именем Соловей Мурый. Она говорила, вероятно, какой-нибудь очень интересный вздор, потому что молодой русский маг слегка снисходительно, однако внимательно глядел на неё сверху вниз, буквально пожирая взглядом. Красивая пара, так и есть.

После короткой передышки оркестр грянул с новой силой, Тина вздрогнула; музыка, обрушившись откуда-то сверху, из-под искрящегося алмазными снежинками потолка, попыталась улизнуть в высокие, покрытые движущимися ледяными узорами окна, и, потерпев неудачу, принялась раскачивать хрустальные подвески огромной люстры и играть с огоньками свечей. В воздухе запахло свежей хвоей, чистым снегом, домашним печеньем, глинтвейном. Рождеством. На несколько мгновений погас свет, и в полной темноте под мелодичный перезвон бубенчиков посередине зала вдруг побежали спиралью разноцветные гирлянды, соединились под самым потолком в два белоснежных крыла, осветивших зал такой яркой вспышкой, что многие зажмурились. Тина, замирая от детского восторга, тоже невольно закрыла глаза. Открыв их через секунду, увидела огромную нарядную пушистую ёлку с ангелом на верхушке. Раздался оглушительный треск салюта, всё замигало, понеслось, аплодисменты и радостные возгласы сыпались со всех сторон. Начались совсем другие, современные танцы.

От музыки и пунша у Тины загорелись щёки. Вальс, плывший по залу пьянящим туманом, вскружил голову. Подбежавшую расцеловать её весёлую сестру тут же пригласил на танец Солли Мурый, и они грациозно заскользили по паркету. Тина стояла в сторонке среди нетанцующих и наблюдала. Сама она ни разу в жизни не танцевала в паре, иначе как с заранее назначенным кавалером и после официальных репетиций на уроках хороших манер. Ей нравилось, когда какой-нибудь парень в режиме импровизации у всех на глазах брал девушку за талию и подставлял ей для руки плечо, но вообразить себя в положении этой девушки она никак не могла. Зачем, для чего эти глупости? Было время, когда, попав в Ильверморни, она немного завидовала храбрости, прыти и какой-то неудержимой внутренней и внешней свободе новых подруг, ровесниц Куинни, и болела душой, сознавая собственную робость и бесцветность, ужасно смущалась слишком быстро прибавляющегося размера своих туфель, начавшей зачем-то расти груди и высыпавших на щеках уродливых прыщей, пряталась в застенчивость и сутулость, как черепаха в панцирь. Однако со временем это сознание стало привычным, начало приниматься ею добровольно и абсолютно искренне, и теперь Тина, глядя на танцующих или громко смеющихся, уже не завидовала, а только грустно умилялась. Каждому — своё. Так устроен мир. Правильно устроен. Счастливой можно стать, если занимать собственное, пусть и скромное, место, не посягая на чужие.

После вальса вокруг рождественской ёлки понёсся зажигательный фокстрот; когда кекуок сменился танго, Тина, решив немного отдохнуть от шума и тесного корсета, вышла в портретную галерею. Там, убедившись, что находится одна в полумраке, подняла юбку, расслабила шнуровку на спине, подтянула панталоны и с наслаждением вздохнула полной грудью. Какая-то дама с картины неодобрительно фыркнула, Тина ойкнула, лишь сейчас заметив, что все мужские взгляды с ближайших холстов устремлены на неё. Густо покраснев, она поспешила скрыться за углом, в узком коридорчике. Здесь тоже на стенах висели картины, но не волшебные, а обыкновенные, и они нравились Тине куда больше. Потому что будто говорили на её языке, не навязывали свою волю, не спорили, молчаливо позволяли разглядывать себя и погружаться в мир переживаний людей, создавших их, понять чьи-то далёкие души, приблизиться к чему-то важному, открытому кем-то незнакомым после длительных поисков… Особенно надолго Тина задержалась перед изображением сцены боя юной и хрупкой Изольды Сейр с огромным злобным скрытнем ради спасения незнакомого пакваджи, потом задумчиво и слегка мечтательно любовалась старинным семейным портретом четы Стюард: Джеймс, Изольда и четверо их детей, родные девочки-близняшки и старшие приёмные мальчики. Горный шотландский пейзаж с едва заметной вдалеке остроконечной точкой Хогвартса, над которым вольно парили не то огромные птицы, не то гиппогрифы или драконы, заставил её сердце о чём-то затосковать.

Возвращалась в зал Тина беспричинно печальной. Стряхнув с себя грусть, заметила, что идёт не туда, куда нужно. Коридоры Ильверморни порой любят поиграть с одинокими школьниками, поморочить им головы. Да в этих разветвлённых ходах без всякого постороннего морока заблудишься. Она отлично помнила, что на пути должна встретить приметный огромный гобелен с шестилапой пумой, играющей с солнечным клубком, но прошла несколько поворотов, а гобелен точно сквозь землю провалился. Значит, свернула не туда и, возможно, движется в гостиную Первого дома одним из многочисленных запасных проходов, известных только преподавателям и самим ученикам Вампуса. Решив вернуться, пока не наткнулась на стражей чужого факультета, Тина взяла вправо и очутилась в тёмной, полузанавешенной тяжёлым бархатом нише, где имелась удобная мягкая скамья, вероятно, предназначенная для чтения в уединении. Присев ненадолго, Тина размышляла, как же ей выйти из этого лабиринта, никого не прося о помощи. И вдруг увидела в щели между занавесями полоску неяркого света. Ну вот, кто-то из вампусят решил вернуться к себе и, если заметит её тут, то в Ильверморни родится замечательный анекдот о старшей мисс Голдштейн, которая заблудилась в школьных коридорах и едва не превратилась в мумию.

Тина затаила дыхание, чтобы не выдать себя. И как назло чихнула от пыли! Свет мгновенно погас, приблизились быстрые шаги, зашуршал бархат портьеры, в нишу ворвался горьковато-дымный, сухой и жаркий аромат необычных, очень вкусных мужественных духов. Или одеколона, в общем, какого-то парфюма с нотками пачули и ещё чего-то ужасно волнительного, от этого запаха перед глазами у Тины вспыхнули маленькие, но очень яркие салюты, а в груди зашевелилось нечто жгучее, опасное. Мужской хрипловатый голос выдохнул пылким шёпотом: “Наконец-то!”, и сильные руки охватили плечи и шею Тины; к её щеке прижалась чужая тёплая щека. Стеснённой в движениях рукой она почувствовала что-то твёрдое и горячее за шершавой плотной тканью мужской одежды и задохнулась от догадки. В губы впились губы незнакомца. Огненные, терпкие. Похожие на боярышниковый мёд. Звук поцелуя Тина услышала словно со стороны. Даже пискнуть не успела, не то что возмутиться или оттолкнуть страстного мистера Инкогнито. Про волшебную палочку вообще забыла. А тот вдруг отпрянул, коротко неразборчиво ругнулся и отскочил. Тяжёлая портьера взметнулась, как от сильного ветра, осыпая застывшую Тину взвившейся пылью. Когда она отчихалась, в коридоре было совершенно тихо. Лишь со стороны зала раздавались приглушённые, размытые до прозрачности звуки бала.

Щёки Тины пылали, а готовое выскочить из груди сердце в панике колотило изнутри в броню корсета. Если бы она не сидела, то давно рухнула бы без чувств, хотя считала все эти дурацкие обмороки примитивными штучками глупых девиц. Но тут явно осознала, что силы покидают её. И что было совсем уж странно, эта затапливающая сознание слабость ей нравилась…

Прошло, наверное, не меньше десяти минут, прежде чем Порпентина смогла встать и сдвинуть шторы, превратившие её невольный тайный закуток в лишённую воздуха западню. В капкан, ловушку для стеклянной бабочки. Возвращалась в зал она нетвёрдой походкой, то и дело придерживаясь за стены и шарахаясь от реплик болтливых портретов, однако выбралась из картинной галереи на удивление быстро. Заскочила в туалетную комнату, жадно напилась воды прямо из-под крана, привела в порядок платье.

Когда вернулась к рождественской ёлке, её сердце билось всё ещё неспокойно, а руки дрожали столь заметно, что пришлось спрятать их за спину. К тому же Тину мучили стыд и страх, что весь зал знает о том, что её сейчас обнимал и целовал парень. Мужчина. Кошмар!

Она схватила первую подвернувшуюся вазочку с мороженым и, сделав вид, что поглощает его с огромным аппетитом (на самом же деле совершенно не чувствуя вкуса), беспокойно оглядывалась по сторонам. Убедившись, что на празднике все по-прежнему преспокойно танцуют, болтают, смеются и осыпают друг друга конфетти, что никому, даже Куинни, нет никакого дела до старшей мисс Голдштейн, она заметно успокоилась. Выдохнула. И неожиданно вся предалась новому, до сих пор ни разу в жизни не испытанному ощущению. Что-то странное делалось с Тиной… Её шея и плечи, которые несколько минут назад обхватывали крепкие уверенные мужские руки, были словно вымазаны душистым, смолисто-терпким, приятно холодящим маслом пачули; таинственный, ночной, сокровенный восточный аромат проникал в кровь; на щеке, которой коснулся незнакомец, тоже дрожал лёгкий холодок, и чем больше она тёрла это местечко, тем сильнее ощущала волнительное морозящее покалывание. В груди на все возможные голоса пели птицы, щебетали, курлыкали, трещали, заливались; дышать в корсете стало труднее, чем прежде, низ живота сладостно тянуло, настырно манило потрогать себя между ног. Тина, охнув, отдёрнула руку. С губами творилось вообще нечто невообразимое. Казалось, что по какому-то неподвластному исправлению колдовству они обернулись розой и, шевеля лепестками, медленно, болезненно сладко раскрываются, превращаясь из плотно сжатого соцветия в пышное и сочное. Тина удивлялась, что никто из окружающих этого не замечает. Вся от головы до пят она была полна нового странного чувства, которое всё росло и росло… Ей захотелось танцевать, говорить, кружиться, громко смеяться, выбежать в заснеженный двор, напиться ледяного ветра, упасть в пушистый сугроб, взлететь к звёздам. Она совсем забыла, что сутуловата и бесцветна, что даже на бал надела серое, хоть и шёлковое, платье, что её туфли на два размера больше, чем у одноклассниц, а тощие ножки за глаза называют спичками, что у неё “неопределенная наружность” (так однажды отозвались о ней девчонки в нечаянно подслушанном Тиной разговоре). Забыла она и о том, что, дабы не быть обиженной или просто выжить, нужно прятать глаза, держать душу на замке и казаться незаметной. Когда мимо неё проходил похожий на смуглого Эрота Луис Лого, Тина улыбнулась ему так широко и ласково, что тот, споткнувшись, остановился, вопросительно поднял брови и, заозиравшись, почему-то заикаясь, пробормотал:

— Э… Грет-та? Ой,Тин-на… Дона, простите, миссис Голдштейн. То есть мисс. Сеньорита. Вы сегодня просто очаровательны. Вам так идёт цвет светлого маренго. Или это фельдграу? Прекрасно гармонирует с цветом ваших глаз. Не будете ли возражать, если я приглашу вас на следующий фокстрот? — Его уши так забавно покраснели.

— Извините, я фокстротов не танцую, — по привычке отказала Тина и добавила: — Разве что вальс. — Она игриво повела плечиком, от чего Луис совсем растерялся и захлопал глазами. А мисс Голдштейн, изящно махнув краем подола и улыбаясь ещё ласковее, направилась к столику с пирожными.