Торопясь за тем, кто ведёт её, и стараясь не упасть, Тина жадно вслушивается и всматривается, но не слышит и не видит ничего, кроме зимы.

Они выходят к водопаду. Замёрзшему. С каменного уступа, из-под корней сухой ели вниз, в щель бездонной пропасти, тянется стена застывшего, впавшего в глубокое забвение хрусталя. Тина осмеливается подойти ближе, перепрыгнуть на скользкий валун, торчащий изо льда, и трогает эту стену. Гладкую. Обжигающую пальцы холодом. Отражающую выглянувшую луну. Множество искр бежит по этой ледяной стене, словно стараясь растопить, оживить воду. Да куда им, глупым, беспомощным. Вот Тине с её волшебной палочкой это, возможно, и по плечу… Да только стоит ли размораживать то, что заморожено не тобой? Принесёт ли это счастье хоть кому-то?

“Как глупо”, — думала она, проснувшись в день перед балом и потягиваясь у окна. От недавнего снега и мороза не осталось и следа, асфальт блестел от дождя, прохожие прятались под зонтами. Разглядывая промозглую улицу, Тина поймала себя на мысли, что ещё сильнее хочет вырваться хоть на пару часов в настоящую зимнюю сказку. Что тоже очень глупо… Нетерпеливое ожидание, неясные надежды, заведомые разочарования в том, что ещё не случилось и, неизвестно, случится ли. И что из того, что она не увидит мужчину, подарившего ей случайный поцелуй, предназначавшийся другой девушке? Напротив, было бы странно, если бы они встретились вновь. Потому что почти всё, происходящее в жизни, даже имеющее для нас огромное, сокровенное значение, на самом деле — лишь цепочка случайных событий, плохих и хороших, грустных и радостных, трагических и счастливых. Вот, например, вода. Дождь. Или водопад на Грейлок. Бежит неизвестно куда и зачем, в любое время года, где-то у подножия горы становится речкой, из той вливается в реку побольше, из реки в море, потом испаряется, обращается в дождь, и, быть может, она, та же самая вода, перед глазами Тины сейчас омывает оконное стекло. К чему? Зачем? А просто так, без объяснений, подчиняясь высшему, непонятному людям смыслу. Или бессмыслице, составляющей закон взаимодействия всего сущего…

Внезапно она почувствовала вкрадчивое щекотание в висках.

— Не смей! — приказала, резко оборачиваясь. В дверях, с полотенцем, уложенным чалмой на голове, стояла Куинни и сверлила её взглядом. — Ты же обещала, что не будешь залезать в мои мысли! — Возмущённо уставила руки в бока Порпентина. — И вообще ни в чьи! Куинн, это не так забавно, как тебе кажется.

— Знаю, знаю, не сердись. — Та примирительно и виновато улыбнулась. — Всё равно тебя не прочитаешь, твои эмоции такие… — она закусила губу, — такие сложные, я их не вполне понимаю. Ты — зашифрованные письмена; всё, что касается меня и нас с тобой, нашего детства — разборчивые, словно каллиграфом выписанные буквы, школа — прыгающие и очень мелкие, ужасно торопливые строчки, как в убористом эссе, а написанное в тебе сейчас — шифр, который мне не разгадать.

Тина продолжала хмуриться, но долго сердиться на сестру не умела.

— Не хочешь устроиться в Конгресс криптографом? — усмехнулась она.

Куинни порывисто подбежала, обняла, закружила Тину. Та сперва вяло отбивалась, в итоге поддалась, и они, дурачась, повальсировали между кроватями. Тина представила, как выглядит в роли кавалера в мятой ночной сорочке и стоптанных тапках на босу ногу, и расхохоталась, увлекая Куинни на постель, где они, будто в детстве, с визгами принялись мутузить друг друга подушками. Как только победу в этом решающем для судеб мира бою начала одерживать старшая сестра, младшая вдруг отпрыгнула и сделала огромные страшные глаза:

— А ты почему ещё не собираешься на бал?!

— Отстань, — отмахнулась Тина, тяжело дыша, — успею, ещё целый день впереди.

— На такие важные мероприятия приличная девушка начинает собираться ещё накануне, — назидательно подняла палец Куинни и хитро прищурилась. — То есть так и не признаешься, с кем туда идёшь?

— Ах, вот зачем ты пыталась пролезть ко мне в голову! Любопытство вас когда-нибудь погубит, мисс Голдштейн.

Куинни обиженно надула губы:

— Ты в последнее время мне вообще ничего не рассказываешь. Как чужая.

Растрёпанная и румяная, с влажными кудряшками, в короткой сорочке, старательно пытающаяся изобразить на своём прелестном личике вселенскую скорбь, Куинни Голдштейн выглядела такой хрупкой и беззащитной, как в детстве, что у Порпентины защемило сердце. Она раскрыла руки для объятий и жестом позвала сестру поближе. Та тут же забралась к ней на плед с ногами и прижалась ласковым пушистым котёнком. Тине неудержимо захотелось поделиться с единственным родным существом самым сокровенным.

— Какая же я чужая? Ты же тоже мне не рассказываешь про всех своих поклонников. И правильно делаешь, Куинн, я не вмешиваюсь. Ну хорошо, слушай, шантажистка. На прошлом Рождественском балу со мной произошёл очень странный случай, — начала она, стараясь придать голосу равнодушный и насмешливый тон. — Пошла я отдохнуть от шума в галерею, смотрела картины и незаметно заблудилась. Не смейся, пожалуйста. Там перед гостиной Вампуса настоящий лабиринт.

— Знаю. — Куинни подняла голову и заинтересованно посмотрела на Тину.

— И в одном самом тёмном коридоре — альков с мягким диваном. Пылища ужасная!

— Точно! — Сестра во все глаза уставилась на Тину и даже отодвинулась, взволнованно ёрзая.

Та стала подробно рассказывать историю с поцелуем, заново, очень остро (настолько, что почувствовала, как вспыхнули щёки и запахло пачули) испытывая свои прошлогодние переживания. И через пару минут умолкла… В эти короткие минуты она поведала всё и поразилась, что для столь важного рассказа понадобилось так мало времени. Тине казалось, что о поцелуе можно рассказывать до самого вечера.

Жадно выслушав её, Куинни запальчиво воскликнула, фыркая:

— Бог знает что такое! Бросается на шею и целует, даже не окликнув! Как мальчишка! Психопат! — Она будто подавилась своими словами, судорожно сглотнула и добавила гораздо спокойнее, хотя и дрожащим голосом: — Какой-то. — И попыталась мягко улизнуть с кровати.

Тина, чуть не задохнувшись невероятной догадкой, развернулась к ней всем корпусом и схватила за локоть:

— Кто психопат? Ты его знаешь?!

Куинни так уверенно и честно замотала головой, что ввела бы в заблуждение любого, кроме сестры.