Она хочет его ударить снова, но на этот раз Мир перехватывает её руку. Держит крепко за запястье. Возможно — появятся синяки, но ему сейчас плевать на это. И плевать на то, что она — не он и не его отец, которым ничего не будет от этой пары незначительных повреждений. На душе и без того слишком паршиво, чтобы терпеть ещё и это. Леди Мария хочет ударить его второй рукой, но Драхомир перехватывает и её. В груди просыпается глухое раздражение, с которым всегда тяжело справиться, а уж тем более после трудного дня. Мир отталкивает женщину от себя. И отталкивает довольно грубо.

И в его голове в этот момент не появляется и мысли о том, что когда-то в детстве, видя отношение Киндеирна Астарна к своей первой жене, он всегда считал это ужасно несправедливым, что всегда клялся себе, что никогда не повысит на неё голос, никогда не оттолкнёт, никогда не сделает что-либо из того, что делал отец — и что никогда не заставит её плакать. Почему-то в этот момент Драхомиру на это совершенно наплевать.

Должно быть, он похож на своего отца в этот момент. Только вот совсем не в тех вещах, в которых им гордится.

Быть может, дело было в дурных генах Елизаветы Фольмар? Той женщины, что так обожала танцевать в длинных юбках, одна поверх другой, и, смеясь, ела грейпфрут. Леди Мария говорила, что у Елизаветы не было чувства стыда. Леди Мария так же как-то говорила, что и Киндеирн не умеет чего-либо стыдиться. Так откуда же стыд мог взяться у Драхомира? Разве мог он чувствовать что-то подобное?..

— Хватит! — говорит Фольмар матери серьёзно. — Перестань. Я не собираюсь сейчас ни выслушивать твои упрёки, ни терпеть что-либо ещё.

Ему хочется добавить ещё и то, что нормальная мать не будет поднимать руку на своего ребёнка — пусть и на такого, каким он является. Хочется усмехнуться — цинично и холодно, как усмехается отец — и заметить, что, если уж так разбирать, то леди Мария вообще не имела никакого права его бить. Да что там — даже кричать на него. Хочется добавить, что… Хорошо, что он ничего не добавляет.

Потому что потом неизбежно стало бы ещё более стыдно. Достаточно и того, что он наговорил ей до этого. Достаточно и того, что он вышел из себя и сказал куда больше, чем имел право говорить с её-то нервами и больным сердцем.

Он не отец. Для него леди Мария в конечном счёте была женой — всего лишь женой. Отец не так давно женился на седьмой. А уж наложниц у него было, и вовсе, немерено. Но для Драхомира она была матерью. А это совсем другое. И требует, возможно, куда более трепетного отношения.

Но в данный момент Мир совсем не думает об этом. Ему плохо. Он чувствует себя настолько отвратительно, как не чувствовал, должно быть, ещё никогда в жизни. Всё в голове плывёт, не задерживаясь хоть сколько-нибудь долго. Все эмоции, все мысли… И воспоминания о сегодняшнем дне, о форте Аэретт, о гадалке из форта, что, гадая бесплатно ему в благодарность, пророчила ему в невесты — странно даже, что не в жёны, Астарны спокойно женятся, не делая из этого особенного события — девушку-дворянку из северных земель, что покрыты белым снегом…

— Хватит! — впервые за всю свою жизнь Драхомир повышает на мать голос. — Не смей поднимать на меня руку! Не смей отчитывать меня!

Он не говорит, пожалуй, и трети из того, что хотел бы сказать на самом деле. Повысить на неё голос — большее, что он только может сделать. Должно быть, он выкрикнул бы гораздо больше. Если бы не посмотрел случайно в глаза леди Марии.

Первая волна гнева исчезает так внезапно, что Мир едва может сообразить, что такое случилось. В голове на несколько секунд становится так пусто, что Фольмар едва не пугается этого. Просто он больше вовсе не чувствует себя обиженным, оскорблённым или что-то в этом духе. Обида исчезает, оставляя место для хлынувшего вместо не неё чувства вины. В какой-то момент он перестаёт считать себя безвинно пострадавшей стороной.

Остаётся только бледное и испуганное лицо — оно кажется Драхомиру слишком худым, не таким, какое оно обычно — леди Марии, её лихорадочным блеском сверкнувшие глаза… Только сейчас он вновь замечает её хрупкость, её слабость, только сейчас вспоминает об ужасном состоянии её здоровья и о том, что последние несколько месяцев даже отец старался лишний раз не говорить ей ничего резкого или грубого — правда, он старался не заговаривать с ней вовсе.

Она хочет что-то ему сказать, но сейчас Фольмар и вовсе не в состоянии что-либо слушать. Ему хочется уйти. Спрятаться где-нибудь и обо всём забыть. Ему кажется, что если он услышит сейчас звуки её голоса — приглушённого, тихого и слабого из-за болезни, — он просто не выдержит. Не выдержит и сорвётся снова. Потому что чувство вины заклокочет в нём с такой силой, что перерастёт в гнев. Снова.

— Не сейчас, пожалуйста… — уже тише говорит Мир.

В какой-то момент он начинает понимать, почему отец всегда уходит, когда ситуация становится слишком напряжённой, слишком трудной. И почему он старается исчезать до того, как сорвётся и наговорит лишнего. Уйти, сбежать, не допустить — это лучше, чем всю жизнь потом ощущать себя виноватым за одно-единственное неправильное слово.

Драхомир просто уходит, не в силах больше здесь оставаться.

***

Всем ведь плевать, из-за чего одержана столь грандиозная победа? О том, что они победили, Драхомир узнал уже после. И о том, что всё прошло даже лучше, чем они ожидали — полковник Кайл оказался неинтересен больше Сибилле Изидор, и та, и вовсе, считала, что убил его кто-то из своих. Плевать… Плевать, что кто-то выжил, а кто-то погиб. И что всё могло обернуться куда хуже, чем обернулось в итоге. И что форт Аэретт остался стоять — тоже. И на глядящие с такой мольбой и надеждой глаза горбатой старухи. Плевать — на огонь, поднимающийся в душе, на бурю, что не позволяет забыть…