Мальчишка — худой и бледный, с некрасивым от природы лицом, слабенький от рождения, из-за своей болезненности кажущийся почти уродом — кидается навстречу князю. Тот, не без всколыхнувшейся в душе колючим комком боли, замечает, что за прошедшие несколько месяцев ничего не изменилось. Подросток — этой зимой ему исполнилось четырнадцать — почти не вырос и уж точно не набрал в весе. И из-за этого он кажется почти ребёнком. Да и, должно быть, за эти несколько месяцев он не один раз простывал. Здоровье у Саргона с рождения было ужасно слабым. И этот ужасный холод, от которого едва ли было спасенье в стенах рабата на Сизом кургане. Не проходило и недели, чтобы у него не заболело что-то, чтобы мальчик был совершенно здоров. И князь злится, злится на этих проклятых охотников из Биорига. За то, что поступили так безжалостно, прокляв её за колдовство — беременную девушку, не только ведьму. За то, что лишили его единственной надежды. За то, что его наследник в любой момент может умереть… За то, что четырнадцатилетний подросток, которому бы впору лишь смеяться и веселиться, вынужден проводить дни в постели. Мальчишка обвивает шею отца своими тонкими слабыми руками и пытается улыбнуться. В комнате подростка всегда тепло, но даже того, что мальчик стоит на ковре босиком, он может простыть. Князь взъерошивает отросшие медно-рыжие волосы, целует его в лоб и подхватывает на руки, чтобы снова уложить в постель. Саргон улыбается, и от этой слабой, слишком взрослой улыбки на душе у Наримана становится так больно и горячо. Из-за этой улыбки мужчине постоянно кажется, что боги в любой момент могут забрать у него единственное, что у него ещё осталось в этой жизни.

Саргон — тихий ребёнок, слишком тихий. Сам Нариман не был таким. Он обладал взрывным темпераментом, как многие южане, был живым и резвым, часто слишком непокорным… Но Саргон… Нариман слышал от учителей мальчика, что тот бывает упрямым. Молчаливо упрямым, не так, как большинство детей.

Синие глаза мальчика — единственное, что есть красивого на худеньком личике — смотрят на отца серьёзно. Слишком серьёзно для четырнадцатилетнего мальчишки. Саргон словно ловит каждую морщинку на лице Наримана, каждую его эмоцию. Внимательный и осторожный… Самому князю пришлось много шишек набить, чтобы понять, как эти два качества необходимы. Жизненно необходимы. И неизвестно, где больше — в холодном снежном лесу, где прятались выжившие за счёт людей твари, или в тёплом замке, где тварей было на порядок больше, только все они были людьми. Нариман с детства был несгибаем в своём упрямстве. Ему на всё было плевать — на законы, на людей, на наказания. Он не видел ничего, кроме своих желаний. Он не боялся возможной — и даже вполне реальной — кары за свои проступки. Он всегда поступал так, как хотелось, не смотря по сторонам. Но Саргон был иным… Он видел людей, старался понять их, никогда не нарушал правил, которые были для него установлены…

Все лучшие стороны характера Наримана сошлись в этом ребёнке. Саргон был умным, схватывал всё на лету, остро чувствовал несправедливость и прекрасно знал, как стоит поступить. Но он был добрее. Возможно, дело было в том, что Саргон был ещё совсем ребёнком. Возможно, в том, что он был болен. Да и было ли это важно?.. Для Наримана — нисколько.

— Всё когда-нибудь станет твоим… — шепчет князь, обнимая сына. — Всё — я завоюю Биориг. Я свергну Ярвиненов. Они поплатятся за то, что сделали с твоей матерью. За то, что они сделали с тобой…

Сказать легче, чем сделать, но Нариман уверен — когда-нибудь Ярвинены падут. Он сделает для этого всё, что только в его силах. И даже больше. В конце концов, когда он подбирался к Сизому кургану, он тоже сделал больше, чем мог. В этот раз добиться цели будет лишь немного труднее. Но Нариман справиться. Он всегда справляется.

Рядом с потрескивающим камином хочется спать. Особенно после трудного дня, когда пришлось столкнуться с рядом — как всегда — едва ли решаемых проблем. Особенно после хмурой рожи Колина, что раздражала неимоверно, пусть князь и не имел права об этом говорить и, пожалуй, даже думать. Всё же, его старший дружинник никогда не был глуп, пусть и никогда не отличался любознательностью.

— Правда, что для того, чтобы стать нойоном, я должен буду два года путешествовать? — спрашивает Саргон тихо и серьёзно, так, что князь едва ли сразу понимает, что сын говорит с ним на самом деле, а не в мыслях. — Гвала сказал мне, что вы забрали его с собой, когда на несколько недель вернулись домой.

Я прикажу выпороть Гвалу, если он до сих пор не умеет держать язык за зубами, хочется сказать Нариману. Слуги не должны говорить и делать больше, чем приказано. Слуги не должны рассказывать больному ребёнку о том, чего он уж точно не сможет сделать. Слуги не должны соблазнять больного, впечатлительного мальчишку рассказами о дальних странствиях. Неужели, сам князь не рассказал бы своему сыну всего, если бы не считал, что это может ему как-то навредить?.. Саргон любопытен и наивен — верит в те сказки, что рассказывает ему старая нянька. Но можно ли его винить, если в свои четырнадцать лет он едва ли много раз покидал пределы стен замка?..

На Юге такой обычай существовал, но Нариман никогда не считал его таким уж необходимым. Хотя было весело. Весело мчаться по заснеженной пустыне, заходить в таверны, о которых его мать и слышать бы не хотела. Однако Нариман всегда обладал отменным здоровьем. Он был крепким, здоровым малым, от которого семья предпочла бы поскорее избавиться. Он никогда не болел на протяжении всей своей жизни — разве что ветряной оспой в три года.

Но Саргон не сможет пережить это путешествие, если, конечно, доживёт до него. Даже в довольно тёплой части замка — он всё равно вечно болел. Все старания лекарей были напрасными… Ничего не помогало. Мальчишка продолжал болеть. И вряд ли что-либо было способно это исправить.

— Тебе необязательно становиться нойоном, ты можешь быть князем! — Нариман прижимает его к себе крепче. — Здесь все величают меня князем, а князем можно стать и без этих глупых традиций.

Саргон молчит. Лишь крепче прижимается к отцу, и Нариман, пожалуй, чувствовал бы себя намного спокойнее, если бы не чувствовал в движениях сына какой-то мрачной решимости, что была знакома ему, определённо знакома из собственного характера. Саргон ничего не говорит. Не спорит, как спорил сам князь со своим отцом — с матерью, с дядями, с северными графами, со всем миром. Он молчит, не возражает, не пытается умолять и не говорит больше ничего, что могло бы переубедить его отца, но Нариман понимает, что Саргон всё равно всё сделает по-своему… Саргон поступит точно так же, как сам князь поступил бы. Если, конечно, доживёт до этого дня.

Шансы дожить хотя бы до праздника неба — то был старинный праздник, один из тех оставшихся с лучших времён традиций, особенно почитавшийся в давно разрушенном Авер-Кайи — у Саргона невелики. Старый лекарь всегда говорил, что мальчику, возможно, стало бы намного лучше, если бы наступила весна. Нариман от кого-то слышал, что старик этот ещё застал то время, когда светило солнце и зима не была вечной… А ещё, слышал, что именно из-за Ярвиненов солнце и погасло. И Нариман не прочь был бы проверить, не будет ли таять многолетний снежный покров, если заставить ледяных охотников гореть и захлёбываться собственной кровью.