– Странно, а мне казалось, что королевские кобры наоборот очень агрессивны и не поддаются приручению, – удивилась я, осторожно поднимаясь из-за стола, стараясь не делать резких движений.

– Во всех правилах, какими бы абсолютными они ни казались, всегда найдутся свои исключения, – резонно возразил он. – Уверен, вы обязательно подружитесь.

И вот с того самого дня Бэлль ползает за мной повсеместно, куда бы я ни пошла. Даже в ванной от нее нет спасения. Как оказалось, змея тоже любит принимать водные процедуры. Это я узнала, когда она заняла мое место в ванне, когда я закончила с мытьем. После того, как я набрала в ванну теплой воды, она с удовольствием и невероятной скоростью начала наматывать круги по поверхности.

Если сначала это казалось даже забавным и интересным, то со временем общество чрезмерно навязчивой кобры начало меня утомлять. Вот уж в жизни бы не подумала, что животное, которое, не шевелясь, просто лежит напротив меня, может запросто свести на нет мой заряд вдохновения, но факт оставался фактом. Стоило Бэлль оказаться со мной в одном помещении, и я не могла толком связать и двух слов, постоянно отвлекаясь на нее. И ведь змее не объяснишь, что она мешает, по той простой причине, что ушей у нее нет, а простое сотрясание воздуха не даст нужного эффекта.

Так началась новая игра… Теперь я всеми силами стараюсь найти укромное местечко, где Бэлль меня не найдет. Иногда мне это удается, иногда нет. Промотавшись пару дней по поместью, я, наконец, обосновалась на самой вершине часовой башни, подняв за собой лестницу. По голой стене змея заползти не сможет, в этом я убедилась сразу же.

В этой же комнате, которую я избрала своим новым кабинетом для творчества, обнаружился очередной шедевр Оскара. Постепенно я привыкла к ним, поэтому прежней бури эмоций нахождение еще одного бедняги у меня уже не вызвало. Интерес – да, может, немного восхищения, насколько вообще можно восхищаться видом мертвого человеческого тела, но вот прежнего всплеска удивления пополам с неверием и очарованием уже не было.

Жертвой опять-таки был молодой темноволосый юноша, вот только композиция здорово отличалась от большинства, в оригинальности составляя конкуренцию даже Икару. Круглый и плоский сосуд, расположенный прямо за часами так, что сквозь него были видны массивные стрелки. Сам же юноша здорово напоминал известный рисунок Леонардо да Винчи.

– «Витрувианский человек», – хмыкаю я, подходя поближе, чтобы рассмотреть композицию вблизи. Ведь действительно этот полуобнаженный парень в одной лишь набедренной повязке и с раскинутыми в стороны руками и ногами был практически копией изображения, что я видела очень много раз.

– О, ты знаешь да Винчи? – голос Оскара звучит так, словно он одновременно и удивлен, и обрадован этому факту.

– Да, я знаю да Винчи, – улыбаюсь я. – Еще бы я его не знала. Помнится, в школе меня называли его правнучкой за мою манеру иногда писать конспекты справа налево, постоянно сокращая слова, да еще и непонятным почерком.

– А для чего ты это делала, ты знаешь?

– Будешь смеяться, но просто для прикола, – окунувшись в воспоминания о тех днях, я невольно начинаю хихикать. – Если бы ты видел лица моих одноклассников в тот момент, когда они пытались расшифровать мои «письмена», ты бы меня понял.

– Могу себе представить, – усмехается в ответ Оскар. – Значит, в школе ты больше всего любила мировую художественную культуру?

– Нет, совсем нет, – качаю головой я. – Искусство мне, конечно, нравится, но не более того. Я куда большее предпочтение отдавала точным наукам, в частности, химии, периодически доводя преподавателя едва ли не до инфаркта. Просто я всегда любила получать новый опыт, неважно, окажется ли он удачным или нет. Когда меня захватывало прочитанное, я всегда пыталась воплотить его в жизнь. Любыми способами. Последней каплей терпения учителя стало то, что, оставшись после уроков в школьной лаборатории, я получила миллилитров этак триста синильной кислоты… Короче говоря, в результате мне запретили пользоваться лабораторией без присмотра.

– Вот как, химия значит… – что-то уж слишком довольным кажется мне он. Не к добру это. – Значит, будет излишним с моей стороны рассказывать, как я добился такого эффекта в своих произведениях. Сама разберешься.

– Может, и разберусь, – не отрицаю я, а потом снова возвращаюсь к юноше в сосуде. – Значит, время. Он символизирует время, верно?

– Нетрудно было догадаться, да? – хмыкает Оскар. – Как я уже говорил ранее, я ненавижу время. Его неумолимое течение изо дня в день разрушает этот мир, уничтожая красоту.

– Но ты не в силах изменить законы природы, – говорю я. – У всего есть свой срок. Люди умирают, животные умирают, растения умирают. Даже скалы, возраст которых насчитывает миллионы лет, рано или поздно разрушатся. Ничто не может существовать вечно. Даже они, – киваю я на юношу. – Да, они могут просуществовать десятилетия, а может даже несколько сотен лет. Но и они со временем утратят свою красоту и рассыплются в прах.

– Это так, – признает мою правоту Оскар, хотя и неохотно. – Но когда у тебя есть выбор, прожить один день или два, вряд ли ты согласишься на первый вариант. Я знаю, что мои шедевры не дают этим людям абсолютного бессмертия, тем не менее, это их шанс сохранить себя такими намного дольше, чем было уготовано природой. По сути, пусть и не навечно, но я все равно нашел способ обмануть время.