Шрифт:
– «Казенные письма», как в деревне говаривают, – подтвердил старик-хозяин. – Почтальонши их норовят под дверь сунуть, а уж когда несет, то знает, с лица бледная становится, ровно не живая. Да разве только они? Весь народ мучит проклятый Гитлер.
– У меня сын пока не призывного возраста, – прихлебывая кипяток, задумчиво сказал Тукин. – Но, может, и ему придется идти доламывать войну, пятнадцать парню, а конца не видать.
– Во-во, – тяжело переводя дыхание, подтвердил участковый. – Так парни и уходют, а потом моя вековухой останется, без женихов-то. Ох и наплачутся еще бабы да девки, ох и настрадаются.
– Восточный пошел, – подойдя к окну и прислушавшись к далекому стуку колес, сообщил старик. – С Урала.
– Пора, – поднялся Тукин. – Стемнеет скоро, а дел полно. Спасибо за приют и угощение.
Стоя на крыльце, он прислушался к затихающим звукам – поезд удалялся. Сейчас по дорогам медленно ползут автобусы пеленгаторов, операторы прижали ладонями наушники, стараясь поймать голос вражеской морзянки, торопливо летящей в эфир, а им опять шагать по тропинке между протаявших сугробов, проверять заколоченные дачи и брошенные дома, вспугивая прижившихся в них мышей, отыскивать чужие следы, говорить с людьми – искать, искать, искать...
Напарник сладко похрапывал, завалившись на полку, и Ромин с садистским удовольствием пнул его в бок, заставляя подняться – разлегся, хмырь усатый, нажрался и спит, проклятая скотина, а дело кто будет делать?
– Что?! – мутными со сна глазами уставился на него напарник.
– Вставай, – зло буркнул Ромин. – Пора!
Кряхтя, напарник поднялся, накинул шинель, выглянул из купе в коридор.
«Конспиратор, черт бы его совсем, – наблюдая за ним, разозлился Ромин. – Мозги, как у слепого котенка, а тоже, любит корчить из себя... А может, до конца и не понимает своим убогим умом, чем он тут занят и что ему будет, если нас возьмут? Нет, это он должен понимать, у таких, как он, инстинкты развиты и самые простейшие чувства крайне обострены. Зато придушит человека или прирежет и потом не будет испытывать никаких мук и угрызений совести. Есть же подобные счастливцы на свете!»
– Нормально, – проворчал напарник, выходя в коридор.
Ромин закрыл дверь изнутри на ключ и достал из-под лавки чемодан. Откинув его крышку, вынул завернутую в тряпье рацию. Приготовив ее к работе, положил перед собой шифровку и начал быстро выстукивать ключом:
– ФМГ вызывает ДАТ... ФМГ вызывает ДАТ...
Закончив передачу, он торопливо привел все в прежний вид, спрятал чемодан и, приоткрыв дверь, позвал напарника:
– Покурил? Иди, досыпай.
Тот сразу же завалился на полку и, укрывшись с головой шинелью, захрапел.
«Как будто и не было ничего, – неприязненно покосился на него Ромин, – как будто нет у него под полкой запакованной рации. Скотина она и есть скотина!»
Стало до слез жалко себя, такого одинокого в родной стране, ставшей для него чужой, страшной и опасной. Захотелось выпить, но выпить нечего, да еще приставленный к нему усатый дурак-убивец!
Ромин присел к столику, достал папиросу, закурил; следом за синей ленточкой табачного дыма потянулись воспоминания, припомнился старый Петербург, кадетский корпус, юнкерское.
Разве думал он тогда – молодой, до невозможности счастливый производством в офицеры и постоянно косивший глаза на свои новенькие погоны, – как повернется жизнь, что почти тридцать лет спустя он, уже пятидесятилетний человек, вместе с перешедшим на сторону немцев сыном кулака-эсера, будет качаться в служебном купе обшарпанного поезда, выстукивая своим хозяевам шифртелеграммы?
Да если бы кто тогда сказал об этом, он ни за что не поверил бы, даже, наверное, вызвал бы на дуэль, сочтя подобные россказни тяжким оскорблением.
Однако жизнь повернулась совсем не так, как он мечтал, и пришлось испить свою чашу, слава Богу, пока еще не до дна. Началась война, попал на фронт, потом ранение, снова фронт – атаки, окопы, сырые блиндажи, шушуканье солдат, большевики, меньшевики, эсеры. Всех бы их сразу, без суда и следствия ставить к стенке, но распускали наверху слюни, не понимали, куда заведет либерализм и потакание всяким депутатам, думам и бульварным газетенкам. А тут и гром грянул – отрекся государь от престола! Такое пошло, что лучше и не вспоминать.
Читали, помнится, стишки Максимилиана Волошина:
Разгулялись, расплясались бесы По России вдоль и поперек, Рвет и крутит снежная завеса Выстуженный Северо-Восток… Нам ли взвесить замысел Господний? Все поймем, все вытерпим, любя. Жгучий ветер полярной преисподней — Божий Бог, – приветствую тебя!Вдуматься, так сущая глупость, беспробудная ересь, а поди ж ты, нравилось, подвывали, как собаки на луну, сползаясь в добровольческую армию. И опять кровопролитные бои.