Семьдесят ящиков серебра, по пятнадцать пудов каждый, купили у барона англичане. Американцы взяли семьсот ящиков золотого лома – только ломом, таково их безоговорочное условие, – потому и понадобились для превращения изделий в лом надежные офицеры из контрразведчиков, которым барон доверял.

У Врангеля опять появились бешеные деньги, а Ромин сурово задумался над своей дальнейшей судьбой – так ведь и вскорости ликвидировать могли, чтобы не сболтнул кому случаем про сокровища и куда они теперь поплыли: сам работал в контрразведке, знает, что почем. И он сбежал.

Пошатавшись несколько месяцев по Франции, направил свои грешные стопы в Германию, где под Мюнхеном, в имении майора Кохенгаузена, тихо жил известный генерал Петр Николаевич Краснов, участвовавший в семнадцатом году в неудавшемся мятеже Крымова-Керенского, отпущенный красными под честное слово больше не воевать, вернувшийся на Дон и собравший там в восемнадцатом году в Новочеркасске «Круг спасения Дона», который избрал его атаманом Всевеликого Войска Донского, взамен генерала Каледина. А рядом тогда терлись немцы, с которым Краснов поддерживал тесную дружбу.

Как бывший казачий офицер и член Российского общевоинского союза, Ромин надеялся получить у генерала помощь и поддержку. Получил. Правда, Краснов быстро установил, что Ромин на самом деле не кадровый казачий офицер, а трансформировался из пехотинца в кавалериста только на некоторое время волею военных судеб, но все же дал ему рекомендательное письмо к деятелям «Союза офицеров армии и флота», располагавшегося в Данциге.

«Союзом» заправляли бывший царский генерал Лебедев и генерал Глазенап. Активным функционером союза являлся сменивший добрый десяток цветов знамени лозунгов, широко известный глава армии дезертиров Станислав Никодимович Булак-Балахович, опустошавший набегами своих банд территорию молодой Советской России. Поручик Ромин генералу Глазенапу понравился, и он оставил его в Данциге.

Связи у господина генерала оказались самые разнообразные: теснейшие – с немецкой разведкой, немедленно взявшей на заметку Ромина, хорошие – со вторым отделом штаба латвийской буржуазной армии, теплые – с бароном Фирксом и месье Барби, представлявшими интересы французской разведки, приятельские – с неким господином Судаковым, помощником военного атташе Англии в Латвии и, через него, подобострастные – с сэром Уинстоном Черчиллем, к которому Глазенап ездил на поклон в Лондон.

В старом Двинске, названном местными жителями Даугавпилсом, у «Союза» имелось «окно» на границе, и Ромин частенько провожал туда людей. У него появилось широкое поле выбора – кому подороже продаться, под полу чьего сюртука сунуть голову, ища денег, защиты и устраивая дальнейшую судьбу. Прикидывая так и эдак, поручик наконец сделал ставку на немцев и сначала считал, что не прогадал: они пригрели, убрали из Данцига, помогали, а потом сунули сюда, в Россию. Как он не хотел этого, но знал – отказ означает конец.

Вот и пригодились подлинные справочки и мандатики, собранные среди документов красного госпиталя, захваченного в той деревне, где так неожиданно встретились с Димкой Сушковым. Ромина забросили в Западную Белоруссию, оттуда после ее освобождения он перебрался глубже в Европейскую часть России, благо документы были в порядке, национальность русская, а о судьбе Сушкова он узнал каким-то случаем и почел за благо не навлекать на себя подозрений, пытаясь выяснить подробности его ареста.

НКВД – организация серьезная. Это Ромин уяснил для себя раз и навсегда, а потому совершенно незачем светиться, расспрашивая о взятом ими Димке, на которого он, честно признаться, рассчитывал.

Ромин, принявший фамилию Федулова, жил тихо, выжидая условного сигнала от хозяев. Войну встретил восторженно, даже напился втихаря на радостях и хвалил, безудержно хвалил себя за то, что не промахнулся, поставил именно на ту лошадку. Что Англия и Франция? Пыль под немецкими сапогами! Британцы, подобно побитым псам, поджав хвосты, драпали из Дюнкерка, а над равнодушно-гордым к эмигрантам Парижем развевается полотнище со свастикой, да и только ли над Парижем?

Мелькнула даже шальная мысль: не податься ли ему в Петербург, не узнать ли там о судьбе матушки барона – Марии Дмитриевны Врангель? Слышно было, что она пристроилась при большевиках смотрительницей в музей имени Александра III. Такие старухи, особенно из скандинавских баронских родов, на диво живучи, может, еще тянет старушенция, скрипит помаленьку?

Но потом возбуждение улеглось, и он с еще большим нетерпением стал ждать, когда немцы войдут в Москву – уже пали Минск, Вильнюс, Рига, Смоленск, Киев! В октябре сорок первого Ромин радостно потирал руки – скоро, уже скоро, недолго осталось мучиться, но произошло нечто страшное: немцы дрогнули, потом сломались и покатились назад.

Ромин с ужасом слушал радио – неужели и Гитлеру суждено разделить трагическую судьбу Наполеона? С одной стороны, очень приятно, что русские бьют и гонят проклятых немцев, с которыми и он тоже когда-то воевал, а с другой стороны – это побеждают иные русские, чуждые и враждебные. Вот и получается – одних предал, но и другим своим до конца не стал.