– Но вы туда не ходите, мы их уже повесили.

Какое нескрываемое торжество слышалось в его голосе, как горели садистским огнем глаза, как он упивался своим могуществом и властью над жизнью и смертью жителей города. Иногда следователь не рисовался, а буднично делал свое дело, но по тому, как он ставил вопросы, Слобода понимал: эсэсовец знает очень многое, и единственный выход – молчать, как бы тебе ни было больно от ударов резиновых палок и подвешиваний под потолок за вывернутые за спину руки, от пересчитывания ребер коваными сапогами и вливания в рот соленой воды.

И он вел свою маленькую войну на огромной и страшной войне, считая передним краем молчание под пыткой в кабинете с зарешеченными окнами, выходившими во двор мрачной тюрьмы СД.

Если бы можно встать и легко пойти в город самому, отыскать там нужную улицу, постучать условным стуком в окно явки и назвать пароль!.. Душа тогда осталась бы на месте, не тянулось так медленно время, не прислушивался бы к каждому шороху наверху, гадая – вернулась или нет? Как же томительно ожидание!

К вечеру он попросил у хозяйки бумагу и карандаш. Та принесла замусоленную школьную тетрадку с тремя оставшимися листочками в клеточку и огрызок синего карандаша. Остро заточив его, Семен при свете коптилки мелким почерком написал обо всем, что произошло с ним, начиная с двадцать второго июня сорок первого. Мысли путались, слова не хотели выстраиваться в гладкие фразы, приходилось экономить место и писать сжато, упоминая только о самом существенном. Но все равно получилось длинно и едва хватило бумаги, даже исписал обложку.

Перечитал и остался недоволен собой, но больше писать не на чем – бумаги нет, да и сточившийся огрызок карандаша уже не умещался в пальцах. Главное он написал – теперь, даже если его не останется среди живых, это послание должно дойти до адресата и там узнают о предателе, покарают изменника. Не оказалось бы только слишком поздно.

Свернув листки, он перевязал их выдернутой из подола рубахи ниткой и завернул в тряпку. Отдавая хозяйке, попросил:

– Хорошо бы в клеенку запаковать и надежно спрятать. Мало ли что случится, а вам лучше не знать о содержании моего письма. Когда придут наши, спросите кого-нибудь из НКВД или из военной контрразведки. Запомнили? Им отдадите, они знают, как поступить.

– Чего это ты задумал? – прижав тощий сверток к груди, хозяйка уставилась на него расширенными, казавшимися почти черными при свете коптилки, глазами.

– Война, – постарался успокаивающе улыбнуться ей Семен. – Всякое на ней приключается. Поэтому спрячьте подальше, на всякий случай.

Таня вернулась на третий день – грязная, усталая, она едва двигала ногами и шевелила губами, но глаза на похудевшем и еще больше заострившемся лице с конопатым носиком довольно блестели.

– Ой, а на дорогах немцев, – рассказывала она вылезшему из подпола Слободе, помогая матери разматывать на себе платки. – Наверное, новых пригнали, кругом торчат, и злые, ровно кобели цепные. Я уж хотела вертаться, да попались дядьки с Потылихи, на телегу взяли.

– Это кто же? – поинтересовалась мать.

– Долгушкины. Они в город на базар продукты везли, ну и я с ними пристроилась.

– Нашла? – не выдержав, перебил ее Семен.

Не то начнет сейчас трещать про деревенские новости, рассказывать во всех подробностях, чего видела в Немеже, перескажет все разговоры с неизвестными Долгушкиными, видимо, знакомыми и матери, а про дело либо забудет, либо скажет в самом конце, да и то если не уснет: вон, глаза-то у нее едва ворочаются. Сомлела в тепле и, добравшись до дома, почувствовала себя в безопасности.

– А как же, – гордо улыбнулась Танька. – Нашла. Все сделала, как велели, и Андрея спросила, и слова нужные сказала.

– Какой он из себя? – нетерпеливо перебил Слобода.

– Так, рыжеватый, – она пожала плечами. – Годов под пятьдесят, с бороденкой. Чаем из брусничного листа угощал, говорил, организму от него польза. Про вас расспрашивал долго.

– Про меня? – изумился пограничник. – Откуда же он меня знает?

– Вот, – Танька вынула из кармана листовку.

Семен взял, развернул и не поверил своим глазам – с большой тюремной фотографии на него смотрело его собственное лицо! Ниже немцы обещали две коровы и крупную сумму в рейхсмарках тому, кто укажет местонахождение бежавшего из тюрьмы и разыскиваемого властями опасного преступника Грачевого, или доставит его в комендатуру живым или мертвым.

– Даже в рейхсмарках, – слегка присвистнул он, пряча листовку. – Не поскупились. А как он про меня-то узнал?

– Дотошный, – устало опускаясь на лавку и с наслаждением вытягивая ноги, ответила Танька. – Я, как вы велели, сказала, что одному человеку с ним повидаться крайняя нужда, а он меня в дом, чаем угощать, ночевать оставил, чтобы в комендантский час не попала. Женщина там еще с ним живет, старая.