Не исключено, конечно, что он судит о большевиках по себе, но рассчитывать на прощение было трудно, особенно имея за плечами службу в белой контрразведке, а во время войны церемониться некогда: надо выбить из задержанного все ему известное любыми способами. Вот и выбивали. Да и зачем ему в Россию, разве здесь плохо пристроился – сыт, обут, одет и даже может приказывать таким, как эти двое, облаченные в жесткие брезентовые робы и широкие рыбацкие сапоги? Они пойдут на дубке к русским берегам, а он останется здесь, ждать от них вестей, а потом отправит следующих. Всегда лучше провожать в опасный путь других, чем отправляться самому, – можно уронить скупую слезу при прощании или нет, лучше, отвернувшись, вроде как стесняясь сантиментов, смахнуть ее ладонью. Подполковник сегодня рано утром даже порепетировал перед зеркалом, как именно он будет прощаться с уходящими, повертелся перед бесстрастно повторявшим его движения амальгированным стеклом, словно примеряя приличествующее моменту выражение лица и подбирая к нему пристойные жесты.

Позерство? Ну и пусть! Чернов всегда считал, что любой разведчик должен быть актером, и чем даровитей талант актера в разведчике, тем большего успеха он способен добиться: на каждый случай в жизни надо заранее заготовить свою маску и без промедления надевать ее на послушное лицо – это помогает и при флирте с женщинами, и при разговорах с начальством, да мало ли…

Сухой и дочерна загорелый, словно провяленный солнцем, грек, одетый в холщовую рубаху и такие же штаны, босой, простоволосый, выглянул из маленькой каюты дубка, прикрыв ладонью глаза от яркого света, посмотрел на Чернова, улыбнулся, показав великолепные белые зубы, крикнул что-то непонятное, видимо на своем языке.

– Ну и капитана вы нам подсунули… – мрачно сплюнув в воду, сказал стоявший рядом с подполковником поручик Березин, кивнув на грека.

– Ничего, ничего, голубчик, – похлопал его по топорщившемуся на плече брезенту робы Чернов. – Зато болтать не будет лишнего. Поверьте, так лучше.

Березин, не отвечая, отвернулся.

„Гордый, – неприязненно подумал о нем Чернов. – Даже чужбинушка не обломала. Как бы он там, в новой России, со своей дворянской спесью да гордостью не загремел к чекистам в подвалы. Теперь народ на Святой Руси иной, а старые замашки за версту видать. Сказать ему, попросить быть осторожнее? Может не понять, слишком развито чувство собственного достоинства. М-да… Но на хлеб его, собственное достоинство-то, вместо масла не намажешь, нет, так и будешь ходить голодный. Вот и извольте, господин Березин, выполнять приказы – умели бы гордынюшку свою ломать, может, и сами бы здесь остались, не посчитали бы вас простым исполнителем чужой воли. Лучше скажу Гирину, чтобы приглядел за ним: вернее будет“.

Грек скрылся в каюте, потом снова выглянул, показав рукой на высоко поднявшееся солнце, призывно махнул в сторону открытого моря.

– Пора отплывать, – поручик Гирин, низкорослый, с рыхлым, широким лицом, выжидательно уставился на Чернова.

– Да-да, конечно… – торопливо согласился тот. – Иначе не успеете прийти на место затемно. Ну, будем прощаться?

– Прощайте, подполковник, – холодно сказал Березин и пошел по качающимся в такт его шагам сходням на дубок. Раскрывший было ему для прощального объятия руки Чернов сделал вид, что ничего не произошло, и, повернувшись, обнял Гирина, прижавшись к его жестковолосой, непокрытой голове чисто выбритой щекой, пахнущей одеколоном.

Немного отстранив от себя поручика, но не выпуская его, Чернов негромко и, как ему показалось, очень доверительно посоветовал:

– Приглядывайте там за Березиным. Слишком самостоятелен. Адреса явок помните?

– Да, – поручик неловко высвободился, надел картуз, отдал честь и пожал протянутую Черновым руку. – Не беспокойтесь, господин подполковник. Надеюсь, получите от нас добрые вести.

– Дай-то Бог! – Чернов, сняв шляпу, перекрестился.

Поднявшись следом за Березиным по сходням, Гирин сделал греку знак, что можно отчаливать. Тот залопотал, хлопнув себя по тощим ляжкам ладонями, что-то прокричал, и на палубу вылез его помощник – такой же продубленный солнцем, заросший до самых глаз сивой щетиной мужчина неопределенного возраста и неизвестной национальности. Быстро сбросил сходни. Отпихнувшись от причала длинным веслом, они ловко развернули дубок по ветру и распустили парус.

Выбеленное соленым ветром и жгучим зноем полотнище гулко хлопнуло, выгнулось, наполняясь свежим дыханием моря; берег стал быстро удаляться.

Стоя на корме, Березин безучастно наблюдал, как подполковник Чернов с самодовольно-глуповатым выражением лица, какое бывает у не очень-то умных людей, полностью уверенных в собственном превосходстве над всеми остальными, осенил крестным знамением их дубок, а потом, сняв шляпу, помахал ею вслед уходящему суденышку.

Вот его светлая фигурка на длинном темном причале стала казаться совсем маленькой, а потом и вовсе пропала из виду. Может быть, ему надоело стоять и глядеть вдаль или, скорее всего, он почел свой долг выполненным и ушел доложить, что люди отправлены и теперь надо готовить других.

Подошел Гирин, молча встал рядом, посасывая папиросу, потом негромко сказал:

– Зря вы так громко про грека… Наверняка он только придуривается, а сам прекрасно понимает по-русски. Иначе как бы с ним договорились?

– Кто он такой? – имея в виду хозяина суденышка, спросил Березин.

– Контрабандист, – пожал плечами Гирин. – Подполковник говорил, что он часто ходит к русскому берегу и еще ни разу не попался: ловкий, дьявол, все течения знает, все пустынные места и дикие пляжи. Будем надеяться на лучшее. Должен доставить нас с вами без ненужных приключений.

– Доставит, а потом? Нас встретят?

– Нет, – Гирин выплюнул окурок и достал новую папиросу, отвернулся и, прячась от ветра, прикурил. – Высадит на берег и уйдет, а мы переоденемся – и в город. Вот там нас будут ждать.

– Должны ждать, – поправил Березин. – Скажите, Гирин, вы сразу согласились, когда вам это предложили?

– А что оставалось делать? – усмехнулся поручик. – Плата обещана царская, а жить на что-то надо? Семья у меня здесь.